Тот, кто искал самого себя: величие и одиночество Гераклита
Переведено с французского
Гераклит Эфесский доходит до нас из глубины веков через фрагменты свитка, оставленного в V веке до н. э. в храме Артемиды. До сих пор ведутся споры о том, представлял ли этот свиток последовательный трактат или же состоял из разрозненных мыслей, подобных тем, что сохранились для нас благодаря случайности цитирования. Гераклит выражался, во всяком случае, в стиле сивиллином, сжатом, способном удивить; он принимал одновременно тон пророка и язык философа. Отсюда этот эпитет Тёмного (Σκοτεινός), столь часто сопровождающий его имя, но который представляется мне тем не менее преувеличенным: « Конечно, чтение [его] сурово и трудно с первого подхода. Ночь темна, мрак густ. Но если посвящённый направит тебя, ты увидишь в этой книге яснее, чем при полном солнце » (Греческая антология, по палатинской рукописи). Осколки, дошедшие до нас от его учения, подобны зарницам грозы, таинственно удалившейся, рассекающей досократическую ночь огнём, не сравнимым ни с каким другим. Гегель, прослеживая рождение « света мысли », признаёт в Гераклите фигуру наиболее лучезарно центральную. Хайдеггер усиливает: « Гераклита называют “Тёмным”. Но он — Светлый. Ибо он говорит то, что освещает, пытаясь пригласить свой свет войти в язык мысли »1Heidegger, Martin, Essais et Conférences (Эссе и доклады), trad. de l’allemand par André Préau, préf. de Jean Beaufret, Paris : Gallimard, coll. « Les Essais », 1958..
Царственность отказа
К этой кажущейся тёмности у Гераклита добавлялась глубинная гордость и презрение к ближним. Ибо когда философ горд, он не бывает горд наполовину. Наследный князь, он без сожаления уступил царское достоинство брату, а затем отказался составлять законы для города, который считал безнадёжно « находящимся под властью дурного государственного устройства » (πονηρᾷ πολιτείᾳ). Вот он уже удалился в святилище Артемиды, играя в бабки с детьми. Любопытные теснились вокруг него? Он бросал им:
« Чему вы удивляетесь, негодяи? Разве не лучше заниматься этим, чем вести с вами государственные дела? » (Τί, ὦ κάκιστοι, θαυμάζετε ; Ἢ οὐ κρεῖττον τοῦτο ποιεῖν ἢ μεθ’ ὑμῶν πολιτεύεσθαι 😉
Diogène Laërce, Livre IX (Диоген Лаэртский, Книга IX), trad. du grec par Jacques Brunschwig, dans Vies et Doctrines des philosophes illustres (Жизнеописания и учения знаменитых философов), trad. sous la dir. de Marie-Odile Goulet-Cazé, Paris : Librairie générale française, coll. « La Pochothèque », 1999.
Этот мудрец не нуждался ни в ком, презирая даже общество учёных. Однако он не был человеком бесчувственным; и когда он печалился о бедах, ткущих человеческое существование, слёзы навёртывались ему на глаза. « Я искал самого себя » (Ἐδιζησάμην ἐμεωυτόν), признаётся он, словно он один по-настоящему осуществил дельфийский завет « Познай самого себя ». Ницше ощутит священный ужас этой автаркии: « нельзя вообразить », скажет философ воли к власти, « каково было чувство одиночества, пронизывавшее эфесского отшельника храма Артемиды, если самому не оказаться окаменевшим от ужаса на самой пустынной и самой дикой горе »2Nietzsche, Friedrich, La Philosophie à l’époque tragique des Grecs (Философия в трагическую эпоху греков), trad. de l’allemand par Michel Haar et Marc de Launay, dans Œuvres (Сочинения). I, trad. sous la dir. de Marc de Launay, Paris : Gallimard, coll. « Bibliothèque de la Pléiade », 2000..
Головокружение всеобщего течения
В то время как на другом конце греческого мира элейская школа сковывала бытие ледяной неподвижностью, Гераклит мыслит единство как реку в вечном движении, которая остаётся той же, хотя всегда иной, — новые волны без устали гонят прежние перед собой3Этим образом Гераклит говорит не только о том, что существование обречено на превратности и упадки, но и о том, что ни одна вещь не есть то или это: она этим становится. Мир подобен кикеону (κυκεών), этой смеси вина, тёртого сыра и ячменной муки, густая консистенция которой обязана своим единством лишь помешиванию. Когда оно прекращается, составные части разделяются, тяжёлое оседает, и этот ритуальный напиток перестаёт существовать. Движение оказывается, таким образом, конститутивным для единства противоположностей: « Даже кикеон разлагается, если его не взбалтывать » (Καὶ ὁ κυκεὼν διίσταται μὴ κινούμενος).. Вопреки обыденной иллюзии постоянства, ничто не устойчиво: « Всё течёт » (Πάντα ῥεῖ), « Всё есть становление » (Гегель), « Все вещи […] беспрестанно колеблются […]. Я изображаю не бытие. Я изображаю переход » (Монтень).
Течение всех вещей имеет то следствие, что всё обращается в свою противоположность. Если бытие существует лишь в изменении, оно неизбежно является серединой между двумя противоположными пределами; в каждый миг мы находимся перед этой неуловимой границей, где соприкасаются два противоположных качества. Грозный закон, который применим и к самому человеку, каждый возраст которого есть смерть предыдущего:
« Разве младенец не исчез в ребёнке, и ребёнок в мальчике, эфеб в подростке, подросток в юноше, а затем […] зрелый муж в старце […]? Быть может, […] природа молча учит нас не страшиться окончательной смерти? »
Philon d’Alexandrie, De Iosepho (Филон Александрийский, Об Иосифе), trad. du grec par Jean Laporte, Paris : Éditions du Cerf, coll. « Les Œuvres de Philon d’Alexandrie » (« Труды Филона Александрийского »), 1964.
Эстетика космической игры
В поисках трагического утверждения жизни Ницше сделает эфесского отшельника своим ближайшим предком. « Мир в своей вечной потребности в истине […] вечно нуждается в Гераклите », провозгласит он. И в другом месте:
« […] общение с Гераклитом приносит мне больше покоя и утешения, чем любое другое. Согласие с непостоянством и уничтожением; “да”, сказанное противоречию и войне; становление, предполагающее отказ от самого понятия “бытия” — во всём этом я должен признать […] мысль, наиболее близкую к моей собственной из всех когда-либо помысленных. »
Nietzsche, Friedrich, L’Antéchrist (Антихрист), suivi de Ecce homo (Ecce homo), trad. de l’allemand par Jean-Claude Hémery, Paris : Gallimard, coll. « Folio », 1974.
То, что немецкий философ найдёт в нём прежде всего, — это противоядие от шопенгауэровского пессимизма. Далёкая от того, чтобы гнуться под гнётом мнимых грехов, несправедливостей, противоречий, страданий, реальность освобождается от всякой морали: она есть « дитя, которое играет, двигает фигуры: царство ребёнка » (παῖς […] παίζων, πεσσεύων· παιδὸς ἡ βασιληίη). Если Гераклит присоединялся к играм шумных детей в святилище Артемиды, то потому, что уже размышлял там об « игре великого ребёнка-мира », то есть Бога. Воля к власти зарождается здесь в уме Ницше: артистическая сила, которая строит и разрушает с возвышенной невинностью ребёнка, кладущего тут и там камешки или возводящего горки из песка, чтобы снова их опрокинуть, по ту сторону добра и зла. Именно по стопам Тёмного Ницше « готовится стать Антихристом, то есть тем, кто отвергает моральное значение мира ».
