русский (russe)

Mappemonde mettant en évidence le Japon.

Акутагава Рюноскэ, или красота последнего взгляда

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

«Смут­ная тре­во­га.» (Bon’yari shita fuan.) Эти сло­ва, на­спех на­чер­тан­ные Аку­та­га­вой Рю­носкэ1От­верг­ну­тые фор­мы:
Acutagawa Ryunosuche.
Akutagawa Riunoské.
Akoutagawa Ryunosouké.
Akoutagaoua Ryounosouké.
Akoutagava Ryounosouke. пе­ред тем, как он при­нял яд на рас­свете 24 июля 1927 го­да, — словно ключ ко всем его со­чи­не­ни­ям. Ему было трид­цать пять лет. Он остав­лял по­сле себя около ста пя­ти­де­сяти но­велл, в ко­то­рых «блеск ис­кус­ства и тер­за­ния бы­тия со­обща на­де­ляют его твор­че­ство не­по­вто­ри­мым орео­лом»2Zhao Yujiao, в своём пе­ре­воде «Расё­мон: из­бран­ные но­веллы Аку­та­гавы Рю­носкэ» (罗生门：芥川龙之介短篇小说选), Кунь­мин: Юнь­нань­ское на­род­ное из­да­тель­ство, 2015. Пер. с кит. мой., — и оце­пе­не­ние Япо­нии, смутно пред­чув­ство­вав­шей в этой смерти ко­нец це­лой эпо­хи.

В доме Аида

Мно­гие об­ра­зо­ван­ные японцы в юно­сти пе­ре­жи­вали по­ру, глу­боко от­ме­чен­ную вли­я­нием этого сдер­жан­но-ин­тел­лек­ту­аль­ного пи­са­те­ля, окра­шен­ного бес­печ­ной иро­ни­ей, но ко­то­рый под не­бреж­ной на­руж­но­стью с тру­дом скры­вает не­что нер­ви­че­ское, тре­вож­ное, не­уве­рен­ное, по­доб­ное тем кур­ти­зан­кам, чья при­вет­ли­вая улыбка не в си­лах при­крыть смя­те­ние, что глухо зреет в их душе и в не­кий миг про­ры­ва­ется на по­верх­ность су­ще­ство­ва­ния, дабы за­хлест­нуть его. От­то­го-то со вре­мени его за­га­доч­ного са­мо­убийства душа Аку­та­гавы ви­тает над япон­ской сло­вес­но­стью. Эндо Сю­саку рас­ска­зы­вает об этом на­вяз­чи­вом сне:

«Я на­хо­дился в тём­ной ком­на­те, ли­цом к лицу с Аку­та­га­вой Рю­носкэ. Он стоял пе­редо мной, не го­воря ни сло­ва, опу­стив го­лову и скре­стив руки на своём вы­тер­том ки­моно се­рого цве­та. Вне­запно он под­нял­ся, ото­дви­нул бам­бу­ко­вую штору у себя за спи­ной и вошёл в со­сед­нюю ком­на­ту. Я знал, что это был мир мёрт­вых. […] Тут-то я и про­снул­ся. От­чего же мне так ча­сто сни­лись столь мрач­ные сны? Ря­дом со мной без­мя­тежно спала моя же­на.»

Endô, Shûsaku, Une femme nommée Shizu : nouvelles (Жен­щина по имени Сид­зу: но­веллы), пер. с яп. Minh Nguyen-Mordvinoff, Па­риж: Denoël, сер. «Empreinte», 1997.

Как не вспо­мнить Илиаду, ко­гда Ахилл ви­дит во сне тень Па­трокла и про­сти­рает ру­ки, чтобы схва­тить её, но тщет­но: «Душа ис­чезла под зем­лёй, по­добно дыму […] / Увы! так есть же, даже в доме Аида, / не­кая душа или тень»? Та­ким воз­вра­ща­ется Аку­та­гава — при­выч­ной те­нью — в па­мять на­ро­да, ко­то­рый от­ка­зы­ва­ется поз­во­лить ему це­ли­ком ис­чез­нуть в доме Аида.

Под знаком Дракона

«Аку­та­гаве дали имя Рю­носкэ, «Сын Дра­ко­на», ибо он ро­дился 1 марта 1892 года в час Дра­ко­на, в день Дра­ко­на, в ме­сяц Дра­кона года Дра­ко­на.»3Richard Collasse, Dictionnaire amoureux du Japon (Влю­блён­ный сло­варь Япо­нии), ста­тья « Akutagawa Ryūnosuke ». Без­умие его ма­те­ри, ко­гда ему было всего не­сколько ме­ся­цев, остав­ляет ему ско­рее ужас пе­ред про­кля­той на­след­ствен­но­стью. Ребёнка берёт на вос­пи­та­ние се­мья по ма­те­рин­ской ли­нии, ста­рин­ный род слу­жи­те­лей сёгу­на­та, вскарм­ли­ва­ю­щий его ки­тайской и япон­ской клас­си­кой. Столк­но­ве­ние этого тра­ди­ци­он­ного Вос­тока с со­вре­мен­ным За­па­дом — Ме­ри­ме, Ана­толь Франс, По и про­чие — де­лает из него «че­ло­века раз­ди­ра­е­мо­го, раз­дво­ен­но­го, рас­тер­зан­но­го; че­ло­века двойствен­ного и про­ти­во­ре­чи­вого»4Claude Roy, в своём пре­ди­сло­вии к Rashômon et autres contes (Расё­мон и дру­гие рас­сказы).. Эту труд­ность бы­тия, об­щую для его по­ко­ле­ния, его но­веллы уточ­нят и уси­лят до сво­его рода на­ва­жде­ния. И од­нако из всех япон­ских пи­са­те­лей ни­кто не был рас­по­ло­жен лучше Аку­та­гавы к то­му, чтобы найти при­бе­жище в ис­кус­стве. Он опи­сы­вал себя чи­та­те­лем, взгро­моз­див­шимся на лест­ницу книж­ной лавки и ози­ра­ю­щим от­ту­да, свы­со­ка, ни­чтож­ность про­дав­цов и по­ку­па­те­лей, сну­ю­щих меж по­лок: «Че­ло­ве­че­ская жизнь не стоит и од­ной строчки Бод­лера» (Jinsei wa ichigyô no Bôdorêru ni mo shikanai), — го­во­рил он.

Ослепительная игра кукловода

Аку­та­гава утвер­дился в два­дцать че­тыре года как принц крат­кого рас­ска­за. Лю­би­мый уче­ник На­цумэ Сосэки, он даже про­чился в зя­тья ма­сте­ру. Его так на­зы­ва­е­мые «и­сто­ри­че­ские» но­веллы — Расёмон, В чаще (Yabu no naka) и про­чие, — где он спле­тает ре­ши­тельно со­вре­мен­ный сплин с «го­ло­са­ми, что пла­чут, го­ло­са­ми, что сме­ются» ста­рой Япо­нии, оста­ются са­мыми зна­ме­ни­ты­ми. В них вос­хи­щает во­все не точ­ность ис­то­ри­ка, а шу­тов­ские ку­клы, ле­де­ня­щие ма­ри­о­нетки яр­ма­роч­ного ба­ла­га­на, ко­то­рых он за­став­ляет пля­сать на не­ви­ди­мых ни­тях своей «рос­кош­ной эру­ди­ци­ей, об­острён­ной чув­стви­тель­но­стью, вро­ждён­ным чув­ством драмы»5Georges Bonneau, Histoire de la littérature japonaise contemporaine (1868-1938) (Ис­то­рия со­вре­мен­ной япон­ской ли­те­ра­туры (1868–1938)).:

«Весь мир —
Уло­жен в ящик
Кукловодом»
(Yo no naka wa / Hako ni iretari / Kairaishi)

Chavanes, Edwige de, « Akutagawa Ryūnosuke (1892-1927) » (« Аку­та­гава Рю­носкэ (1892–1927) »). В кн.: Cinéma et littérature au Japon : de l’ère Meiji à nos jours (Кино и ли­те­ра­тура в Япо­нии: от эпохи Мэйдзи до на­ших дней), под ред. Max Tessier, Па­риж: Centre G. Pompidou, сер. «Cinéma singulier», 1986, с. 44–45.

Жан-Жак Орига за­ме­ча­ет: «Ав­тор словно усколь­зал: не оза­гла­вил ли он свои сбор­ники но­велл Кукловод [Kairaishi] и Ка­ру­сель те­ней [Kagetôrô]? И од­нако чи­та­тель ощу­щал его при­сут­ствие в каж­дой строке». Этот те­атр те­ней до­сти­гает вер­шины в Ад­ских об­ра­зах (Jigokuhen), где жи­во­пи­сец Ёси­хидэ, дабы за­вер­шить свою фрес­ку, со­зер­ца­ет, как его соб­ствен­ная дочь за­живо го­рит у него на гла­зах, а за­тем ве­ша­ет­ся. Ибо со­вер­шен­ное ис­кус­ство сродни пла­ме­ни, ко­то­рое тре­бует жи­вой пи­щи. И Аку­та­гава по­чтёт за честь сде­латься его до­бро­воль­ной жерт­вой.

Мучеником искусства

«Вне­запно [ку­кло­вод] явился соб­ствен­ной пер­со­ной, среди де­ко­ра­ций ре­аль­ной жиз­ни. И в про­из­ве­де­ни­ях, ча­сто раз­ди­ра­ю­щих ду­шу, он опи­сал […] на­ва­жде­ния, что ма­ло-по­малу овла­дели им и должны были его уне­сти.» В 1927 году рас­пад его рас­судка под гнётом бо­лез­нен­ных на­ва­жде­ний, мрач­ных услад дик­тует его по­след­ние ше­де­вры: этот рас­пад обо­ра­чи­ва­ется усмеш­кой в Каппе, гал­лю­ци­на­цией в Зуб­ча­тых колё­сах (Haguruma), без­умием в Жизни иди­ота (Aru ahô no isshô). «Я ведь, в конце кон­цов, сын без­ум­ной», — при­знаётся он в Письме к ста­рому другу (Aru kyûyû e okuru shuki), на­пи­сан­ном на­ка­нуне смер­ти. И при­бав­ля­ет: «Быть мо­жет, ты по­смеёшься над про­ти­во­ре­чи­ем, в ко­то­ром я на­хо­жусь, — я, кто, любя кра­соту при­ро­ды, ре­шает по­кон­чить с со­бой. Но при­рода пре­красна по­то­му, что от­ра­жа­ется в моём по­след­нем взгля­де…» Ка­ва­бата Ясу­нари су­мел вы­ра­зить тра­гизм этого фи­наль­ного вос­пла­ме­не­ния: «Чаще всего бо­лез­нен­ный и обес­си­лен­ный, [он] вспы­хи­вает в по­след­ний миг, прежде чем угас­нуть со­всем.»6Kawabata Yasunari, «По­след­ний взгляд» (Matsugo no me), не из­дано по-фран­цуз­ски. Так угас Сын Дра­ко­на, му­че­ни­ком ис­кус­ства, с рас­кры­той Биб­ли­ей, под шум па­да­ю­щего до­ждя. Сига На­оя, узнав о его смер­ти, обро­нил фразу вос­хи­ти­тель­ной сдер­жан­но­сти: «Он не мог ина­че.»

Чи­тать да­лее
  • 18 min
Mappemonde mettant en évidence le Vietnam et la France.

«Жалобы жены воина»: от Данг Чан Кона до Хоанг Суан Ньи

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

«Нет, она за­была обо всём, чтобы ду­мать лишь об отъезде сво­его су­пру­га. Иное бо­же­ство [не­жели бог вой­ны] вдох­нов­ляет её, дик­тует ей тро­га­тель­ные про­щаль­ные слова и омы­вает её очи сле­за­ми. Сколь же вер­но, что муки са­мой крат­кой раз­луки пре­вос­хо­дят силы лю­бя­щих!»

Ка­тулл. Пол­ный пе­ре­вод по­э­зии Ка­тул­ла, за коим сле­дуют по­э­зии Галла и Бде­ние празд­ни­ков Ве­неры (Traduction complète des poésies de Catulle, suivie des poésies de Gallus et de la Veillée des fêtes de Vénus), пер. с лат. Фран­суа Но­э­ля. Па­риж: Rémont, 1806.

Эти стихи Ка­тулла с тем же успе­хом могли быть на­пи­саны во Вьет­наме 1740-х го­дов. Именно в эту смут­ную эпо­ху, от­ме­чен­ную ре­крут­скими на­бо­ра­ми, и были сло­жены «Жа­лобы жены во­и­на» (Chinh phụ ngâm)1От­верг­ну­тые фор­мы:
Plaintes d’une femme dont le mari est parti pour la guerre (Жа­лобы же­ны, чей муж ушёл на войну).
Complainte d’une femme de guerrier (Жа­лоба жены во­ина).
Complainte de la femme du guerrier (Жа­лоба жены во­ина).
Complainte de la femme d’un guerrier (Жа­лоба жены во­ина).
Plaintes de la femme du guerrier (Жа­лобы жены во­ина).
Complainte de la femme d’un soldat (Жа­лоба жены сол­дата).
Plainte d’une femme de soldat (Жа­лоба жены сол­дата).
Le Chant de la femme d’un guerrier (Песнь жены во­ина).
Chant de la femme du guerrier (Песнь жены во­ина).
Chant de la femme du combattant (Песнь жены бойца).
Romance de la femme du combattant (Ро­манс жены бойца).
Plaintes d’une chinh-phou, femme dont le mari part pour la guerre (Жалобы chinh-phou, же­ны, чей муж ухо­дит на войну).
Les Plaintes d’une chinh-phu (Жа­лобы од­ной chinh-phu).
Scansion d’une femme de guerre (Скан­ди­ро­ва­ние же­ны, ушед­шей на войну).
Scansion d’une femme dont le mari est à la guerre (Скан­ди­ро­ва­ние же­ны, чей муж на войне).
La Complainte de l’épouse du guerrier (Жа­лоба су­пруги во­ина).
La Complainte de l’épouse du combattant (Жа­лоба су­пруги бойца).
Femme de guerrier (élégie) (Жена во­ина (эле­гия)).
Chinh phụ (ngâm khúc).. Среди гро­хота ба­ра­ба­нов раз­да­ются ры­да­ния юной вьет­нам­ки, чей су­пруг, ушед­ший на пе­ре­до­вую, мед­лит с воз­вра­ще­нием — и не воз­вра­ща­ет­ся. «Вся скор­бь, вся воз­мущён­ность […], вся тре­вога ожи­да­ния вы­ра­жены здесь с не­срав­нен­ной утон­чён­но­стью». Это со­кро­вен­ная эле­гия, а во­все не пам­флет. И всё же она зву­чит с та­кой но­той бес­силь­ного от­ча­я­ния, с та­ким ис­крен­ним устрем­ле­нием к неж­но­сти и про­стым ра­до­стям лю­бви, что про­бу­ждает ин­стинк­тив­ное от­вра­ще­ние к войне. Ле­генда даже гла­сит, что иные сол­да­ты, за­слы­шав её на­пев в су­мер­ках ла­ге­рей, бро­са­лись в де­зер­тир­ство. По­слу­шайте же жену во­и­на:

«Мно­го­чис­ленны те, кто ухо­дит, редки воз­вра­ща­ю­щи­е­ся:
На по­лях бойни жизнь во­и­на, пол­ная пре­врат­но­стей,
Лишь слиш­ком сходна с цве­том па­лых ли­стьев!»

Данг Чан Кон и Доан Тхи Дьем. Жалобы chinh-phou, же­ны, чей муж ухо­дит на войну, и иные сти­хо­тво­ре­ния (Plaintes d’une chinh-phou, femme dont le mari part pour la guerre, et autres poèmes), пер. с вьет­нам­ского Хо­анг Суан Ньи. Па­риж: Stock, 1943; пе­ре­изд. под за­гла­вием Жа­лобы жены во­ина (Plaintes de la femme d’un guerrier), Па­риж: Sudestasie, 1987.

Эта жа­лоба до­шла до нас бла­го­даря трём не­за­у­ряд­ным фи­гу­рам, со­единён­ным че­рез ве­ка: пер­во­на­чаль­ному по­эту, пе­ре­вод­чи­це-ге­нию и не­у­стра­ши­мому по­сред­ни­ку-фран­ко­фо­ну.

Данг Чан Кон: первоначальный поэт

От Данг Чан Кона ле­то­писи со­хра­нили об­раз книж­ника до мозга ко­стей. Ко­гда на сто­лицу Тхан­глонг (ны­неш­ний Ха­ной) пал ко­мен­дант­ский час, ав­тор вы­рыл под­зем­ный тай­ник, дабы тайно бодр­ство­вать подле своих книг. Кто зна­ет, не та ли скром­ная лампа его учё­ных но­чей уве­ко­ве­чена в этих стро­фах:

«[…] быть мо­жет, лампа по­ни­мает ме­ня…
Или лампа меня не по­ни­ма­ет?
То­гда я одна буду стра­дать?»

Данг Чан Кон и Доан Тхи Дьем. Жалобы chinh-phou, же­ны, чей муж ухо­дит на войну, и иные сти­хо­тво­ре­ния (Plaintes d’une chinh-phou, femme dont le mari part pour la guerre, et autres poèmes), пер. с вьет­нам­ского Хо­анг Суан Ньи. Па­риж: Stock, 1943; пе­ре­изд. под за­гла­вием Жа­лобы жены во­ина (Plaintes de la femme d’un guerrier), Па­риж: Sudestasie, 1987.

Раны стра­ны, то­гда раз­ди­ра­е­мой между кня­зьями Се­вера и Юга, при­дали его по­э­ме, на­пи­сан­ной на клас­си­че­ском ки­тайском, страш­ную прав­ди­вость. Её чи­тали и ею вос­хи­ща­лись вплоть до са­мого Ки­тая. И иные, устрашён­ные бли­ста­тель­но­стью эта­кого та­лан­та, вос­кли­ца­ли: «Весь его ум про­яв­ля­ется в этой длин­ной по­э­ме. Ав­тор про­живёт ещё не бо­лее трёх лет». Зло­ве­щее и ис­тин­ное про­ро­че­ство: Данг Чан Кон угас три года спу­стя, до­ведён­ный, как шеп­чут, до са­мо­убийства.

Доан Тхи Дьем: переводчица-гений

Про­из­ве­де­ние, при всей своей цен­но­сти, быть мо­жет, ни­ко­гда не раз­не­слось бы по на­ро­ду, не будь оно пе­ре­ве­дено на род­ной язык Доан Тхи Дьем, про­зван­ной Хонг Ха («Ро­зо­вые от­блес­ки» или «Ро­зо­вое об­ла­ко»)2О Доан Тхи Дьем мы не имеем иных све­де­ний, кроме тех, что до­ста­вила нам скорбь её му­жа, опла­кав­шего её над­гроб­ной ре­чью:
«Водя своею ки­стью, дабы за­пе­чат­леть пейза­жи,
Она вы­ра­жала чув­ства весьма глу­бо­кие […]
Спо­соб­ные тро­нуть даже Бес­смерт­ных; […]
Увы! У неё не было при­ста­нища по­сто­ян­но­го; […]
Выйдя за­муж лишь по трид­цати го­дах,
Она по­ки­нула землю по со­рока ми­но­вав; […]
Она ушла, не пре­ду­пре­див ста­руш­ку-мать; […]
Не правда ли, что судьба при­чуд­ли­ва?
Не­ужто Небо не­спра­вед­ли­во?…». Её ре­ши­тельно женский пе­ре­вод — вдох­но­влён­ный, осме­люсь ска­зать, гро­зами души — под­нялся до уровня са­мо­сто­я­тель­ного тво­ре­ния, за­став­ляя по­рой даже за­быть ори­ги­нал Данг Чан Ко­на, и без того уже пре­вос­ход­ный! «Это го­во­рит о том, до ка­кой сте­пени по­этесса […] вла­дела разом всеми тайнами как ки­тайского язы­ка, так и на­ре­чия род­но­го.» Ни­ко­гда прежде раз­мер song thất lục bát («двой­ной семь, ше­сть, во­семь»), столь бла­го­при­ят­ный бла­го­род­ной ме­лан­хо­лии, не при­ме­нялся с та­ким ис­кус­ством: «Каж­дое слово — сле­за, каж­дый стих — ры­да­ние […] из са­мого серд­ца. И это сердце пы­ла­ю­щее, сердце в бу­ре, […] хо­ро­шень­кое ма­лень­кое жен­ское сер­деч­ко, смер­тельно ра­нен­ное дья­воль­ской стре­лой лю­бви — и лю­бви са­мой серьёз­ной, лю­бви су­пру­же­ской»3Так го­во­рит Чан Ван Тунг в своём за­ме­ча­тель­ном сбор­нике По­э­зии Даль­него Вос­тока (Poésies d’Extrême-Orient)..

Хоанг Суан Ньи: неустрашимый посредник-франкофон

На­ко­нец, не­сколько слов о Хо­анг Суан Ньи. На­хо­дясь в Па­риже при пер­вых рас­ка­тах Вто­рой ми­ро­вой вой­ны, он ис­кал в по­э­зии своих пред­ков все­об­щее по­сла­ние, об­ра­щён­ное к пы­ла­ю­щей Ев­ро­пе. Его Дневник опи­сы­вает тот вос­торг, что за­ста­вил его од­на­жды ша­гать — а ско­рее ле­теть — че­рез всю сто­ли­цу, де­кла­ми­руя в пол­ный го­лос, словно одер­жи­мый, словно без­умец. Па­ри­жане обо­ра­чи­ва­лись с на­смеш­кой или жа­ло­стью: «Бедняги!», ду­мал он, «они бы пре­ис­пол­ни­лись бла­жен­ства и за­были бес­ко­неч­ную пе­чаль вой­ны, об­ла­дай они хотя бы кап­лей мо­его ве­ли­кого сча­стья!»

По­чему же он оста­но­вил свой вы­бор на «Жа­ло­бах жены во­и­на»? Да по­то­му, что они были за­пе­чат­лены «в са­мой [е­го] крови» с ко­лы­бе­ли: рано оси­ро­тев­ший, он нашёл в «бес­ко­нечно дра­го­цен­ных сле­зах этой бла­го­род­ной и столь жа­лост­ной жен­щи­ны, этой Ма­ри­анны Аль­ко­форадо Даль­ней Азии» ма­те­рин­скую неж­ность. Пе­ре­ве­сти её, ис­тол­ко­вать — зна­чило во­пло­тить гу­ма­ни­сти­че­скую меч­ту, за­несён­ную в Дневник под да­той 25 де­ка­бря 1940 го­да: «Са­мо­быт­ный — а глав­ное, жи­вой — син­тез двух че­ло­ве­че­ств, двух ми­ров: Вос­тока и За­па­да, — вот что я по­ло­жил себе быть, вот к чему я стрем­люсь, вот чем я ста­нов­люсь». Па­ри, бли­ста­тельно вы­игран­ное! Сви­де­тель­ство тому — приём, ока­зан­ный его пе­ре­во­ду, ко­то­рый Ро­бер Бра­зийак4Дол­жен уточ­нить, что зло­ве­щие обя­за­тель­ства Ро­бера Бра­зийака в годы Ок­ку­па­ции же­стоко опро­верг­нут тот гу­ма­ни­сти­че­ский иде­ал, ко­то­рому он здесь ру­копле­щет. при­вет­ство­вал в столь хва­леб­ных вы­ра­же­ни­ях: «Г-н Хо­анг Суан Ньи […] су­мел при­бли­зить к нам […] свою стра­ну. Че­ло­век един от од­ного края пла­неты до дру­го­го, и, чи­тая раз­мыш­ле­ния о бег­стве дней или о войне, об от­раде лю­бить, о смер­ти, я ду­мал то о Ка­тул­ле, то о Го­ме­ре, то о Кор­не­ле, о Мал­лар­ме, о Ва­ле­ри. Пре­крас­но, что он на­по­ми­нает нам эти име­на, пре­крас­но, что он умеет со­еди­нить две столь не­схо­жие на вид куль­туры и, не же­лая со­зда­вать не­чи­стого сме­ше­ния, по­мочь им по­нять друг друга».

Чи­тать да­лее
  • 13 min
Mappemonde mettant en évidence la Chine et Taïwan.

«Беседы» Конфуция, государь без короны

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

«Без этого осно­во­по­ла­га­ю­щего ключа [Бесед] не­воз­можно по­стичь ки­тайскую ци­ви­ли­за­цию. А тот, кто не знает этой ци­ви­ли­за­ции, ни­ко­гда не смо­жет до­стичь ни­че­го, кроме ча­стич­ного по­ни­ма­ния че­ло­ве­че­ского опы­та.»

Confucius. Les Entretiens de Confucius (Бе­седы Кон­фу­ци­я), trad. du chinois par Pierre Ryckmans, préf. de René Étiemble. Paris : Gallimard, coll. « Connaissance de l’Orient », 1987.

Ис­то­рия мысли яв­ляет нам мало при­ме­ров столь ши­ро­кого и столь дол­го­веч­ного вли­я­ния, как вли­я­ние До­сто­чти­мого Учи­теля Ку­на, или Кун­фуцзы1От­верг­ну­тые фор­мы:
Cong fou tsëe.
Krong-fou-tsé.
K’ong-fou-tseu.
Kong-fou-tze.
Khoung-fu-tzée.
Khoung-fou-dze.
Cung-fou-tsée.
Khung-fu-dsü.
Kung-fu-tsu.
Kung fu-tzu.
Cun-fu zu.
Cum-fu-çu.. Если су­дить о его ве­ли­чии по той глу­бо­кой пе­ча­ти, ко­то­рую он на­ло­жил на все на­роды Вос­точ­ной Азии, то его, без­услов­но, можно на­звать «ве­ли­чайшим учи­те­лем […], ка­кого ко­гда-либо яв­ляли века». Именно в его «Беседах» (Луньюй)2От­верг­ну­тые фор­мы:
Analectes (А­на­лек­ты).
Dialogues (Ди­а­ло­ги).
Les Annales (Ан­на­лы).
Les Propos (Ре­че­ни­я).
Les Entretiens philosophiques (Фи­ло­соф­ские бе­се­ды).
Les Discussions philosophiques (Фи­ло­соф­ские рас­су­жде­ни­я).
Le Livre des entretiens ou des discours moraux (Книга бе­сед, или Мо­раль­ные рас­су­жде­ни­я).
Discours et paroles (Рас­су­жде­ния и ре­че­ни­я).
Aphorismes (А­фо­риз­мы).
Conversations avec ses disciples (Раз­го­воры с уче­ни­ка­ми).
Liber sententiarum (Le Livre des sentences (Книга сен­тен­ций)).
Ratiocinantium sermones (Les Entretiens des rationalistes (Бе­седы ра­ци­о­на­ли­стов)).
Dissertæ sententiæ.
Lén-yù.
Luen yu.
Louen yu.
Loung yu.
Lien-yu.
Liun iu.
Liun-ju.
Loun-yu.
Loun iu.
Lún-iù.
Не сме­ши­вать с:
Les Entretiens familiers de Confucius (До­маш­ние бе­седы Кон­фу­ция) (Kongzi jiayu), со­став­ля­ю­щими что-то вроде ге­те­ро­док­саль­ного до­пол­не­ния к сбор­нику «Бесед». про­ры­ва­ется на­ружу его го­ря­чая лю­бовь к че­ло­ве­че­ству и его воз­вы­шен­ная мо­раль, чер­па­е­мая из ис­точ­ни­ков здра­вого смыс­ла; именно там про­яв­ля­ется его не­устан­ная за­бота о том, чтобы воз­вра­тить че­ло­ве­че­ской при­роде тот пер­во­на­чаль­ный блеск, по­лу­чен­ный от Не­ба, но пом­рачён­ный мглою не­ве­же­ства. По­этому не стоит удив­ляться то­му, что от­цы-и­е­зу­и­ты, по­зна­ко­мив­шие Ев­ропу с этим муд­ре­цом и за­ста­вив­шие её вос­хи­щаться им под ла­ти­ни­зи­ро­ван­ным име­нем Кон­фу­ция, про­ни­клись к нему вос­тор­гом, рав­ным вос­торгу са­мих ки­тай­цев. Они уви­дели в его «Беседах» жем­чу­жины Ки­тая или не­что ещё бо­лее дра­го­цен­ное, ибо pretiosior est cunctis opibus [sapientia] (муд­рость дра­го­цен­нее всех бо­гатств)3Притч 3:15 (пер. La Bible : traduction officielle liturgique (Би­блия: офи­ци­аль­ный ли­тур­ги­че­ский пе­ре­вод)).. И они за­клю­чи­ли, что «эти на­став­ле­ния хо­роши не только для жи­те­лей Ки­тая, но […] что мало найдётся фран­цу­зов, ко­то­рые не по­чли бы себя […] весьма счаст­ли­вы­ми, если бы могли при­ме­нить их на прак­тике». Сам Воль­тер, по­корён­ный, по­ве­сил в своём ка­би­нете пор­трет ки­тайского муд­ре­ца, под ко­то­рым по­ме­стил сле­ду­ю­щие че­тыре сти­ха:

«Един­ствен­ного здра­вого ра­зума тол­ко­ва­тель,
Не ослеп­ляя ми­ра, осве­щая умы,
Он го­во­рил лишь как муд­рец и ни­ко­гда как про­рок;
И всё же ему по­ве­ри­ли, и даже в его соб­ствен­ной стра­не.»

Voltaire. « De la Chine » (О Ки­та­е). Œuvres complètes de Voltaire (Пол­ное со­бра­ние со­чи­не­ний Воль­те­ра), vol. 40, Questions sur l’Encyclopédie, par des amateurs (Во­просы об Эн­цик­ло­пе­дии, от лю­би­те­лей), IV, César-Égalité (Це­зарь-Ра­вен­ство). Oxford : Voltaire Foundation, 2009.

Очевидность здравого разума

Рас­смат­ри­ва­е­мое в двой­ном от­но­ше­нии — мо­рали и по­ли­тики — уче­ние Кон­фу­ция со­по­ста­вимо с тем, что про­по­ве­до­вал Со­крат при­бли­зи­тельно в ту же эпо­ху. «Дру­зья ра­зу­ма, враги вос­тор­жен­но­сти» (Воль­тер), Кон­фу­ций и Со­крат об­лекли ан­тич­ную муд­рость той мяг­ко­стью, той оче­вид­но­стью, той без­мя­теж­но­стью, ко­то­рые спо­собны тро­нуть даже са­мые гру­бые умы. Быть мо­жет, ни­ко­гда че­ло­ве­че­ский дух не был пред­став­лен до­стойнее, чем этими двумя людь­ми. Пре­вос­ходя дру­гих своей фи­ло­со­фи­ей, они не усту­пали им и в рас­су­ди­тель­но­сти. По­этому они все­гда зна­ли, до­куда нужно идти и где сле­дует оста­но­вить­ся. А если всё же они и укло­ня­лись с вер­ного пу­ти, здра­вый смысл воз­вра­щал их к нему — в чём они имеют зна­чи­тель­ное пре­иму­ще­ство пе­ред мно­гими фи­ло­со­фами на­шего вре­ме­ни, чьи рас­су­жде­ния столь за­пу­тан­ны, столь лож­ны, чьи тон­ко­сти столь ужа­са­ю­щи, что они с тру­дом по­ни­мают са­мих се­бя. «Учи­тель ска­зал: “Ни­кто и не по­мыс­лит выйти ина­че, чем че­рез дверь. По­чему же люди стре­мятся идти вне Пу­ти?”» (VI.17)

По­этому сле­дует по­жа­леть о мне­нии Ге­ге­ля, ко­то­рый, не найдя в «Беседах» ни од­ного из тех блу­жда­ний, что име­но­вал фи­ло­со­фи­ей, от­ре­зал страш­ным сло­вом: «было бы лучше для ре­пу­та­ции Кон­фу­ция, если бы его со­чи­не­ние не пе­ре­во­дили»4Hegel, Georg Wilhelm Friedrich. Leçons sur l’histoire de la philosophie (Лек­ции по ис­то­рии фи­ло­со­фи­и), trad. de l’allemand par Jean Gibelin. Paris : Gallimard, 1954.. Это чи­сто гер­ман­ское пре­зре­ние тем бо­лее стран­но, что Гер­ма­ния об­ла­да­ет, в лице «Раз­го­во­ров с Гёте», кни­гой в выс­шей сте­пени близ­кой од­но­вре­менно своей без­мя­теж­ной кра­со­той и живым при­сут­ствием Учи­те­ля. Да не за­блу­жда­ются на этот счёт! Счесть Кон­фу­ция не­до­стой­ным пе­ре­вода — зна­чит от­верг­нуть са­мый ра­зум — «ту вну­трен­нюю ис­ти­ну, что пре­бы­вает в душе всех лю­дей и с ко­то­рой наш фи­ло­соф бес­пре­станно со­ве­то­вался [что­бы] на­прав­лять все свои слова» (Жан де Ла­брюн).

Путь мудреца

По­добно столь­ким дру­гим «учителям» рода че­ло­ве­че­ского — как Будда в Ин­дии, За­ра­тустра в Пер­сии, — Кон­фу­ций не был пи­са­те­лем, но Учи­те­лем, ко­то­рый предо­ста­вил своим уче­ни­кам за­боту о за­писи его на­став­ле­ний. Впро­чем, чуж­дый про­стран­ным ре­чам и не­умест­ному крас­но­ре­чию, он пред­по­чи­тал им со­сре­до­то­чен­ную осанку — «по­доб­ную осанке му­зы­кан­та, склонён­ного над своим ин­стру­мен­том, дабы из­влечь из него пре­крас­нейшие ме­ло­дии»5Со­гласно све­то­зар­ному об­разу Ан­ту­а­на-Жо­зефа Ас­са­фа.. По­рою он даже взды­хал: «Я же­лал бы бо­лее не го­во­рить». Уче­ни­кам, ко­то­рые сму­ща­лись его мол­ча­ни­я­ми, он воз­ра­жал с по­чти кос­ми­че­ским ве­ли­чи­ем: «Го­во­рит ли Не­бо? И од­нако че­тыре вре­мени года сле­дуют своим че­ре­дом, од­нако сто со­зда­ний ро­жда­ют­ся. Го­во­рит ли Не­бо?» (XVII.19)

Он сми­ренно объ­яв­лял вся­ко­му, кто же­лал его слу­шать: «Я пе­ре­даю, я ни­чего не вы­ду­мы­ваю […] и я лю­блю древ­ность» (VII.1). В действи­тель­но­сти под чер­тами скру­пулёз­ного хра­ни­теля про­сту­пал ре­фор­ма­тор. Он не до­воль­ство­вался тем, чтобы со­хра­нять обряды (ли), зна­ние (чжи), чув­ство че­ло­веч­но­сти (жэнь); он воз­ро­ждал их, на­пол­нял нрав­ствен­ным смыс­лом и рас­про­стра­нял с тра­ги­че­ской пре­дан­но­стью. Со­зна­вая, сколь «мис­сия его тя­же­ла, а путь его до­лог» (VIII.7), он, од­на­ко, обо­дрял себя мыс­лью об ис­пол­не­нии ис­тин­ного не­бес­ного ман­да­та: «Царь Вэнь умер. Ныне не мне ли вве­рен за­лог ци­ви­ли­за­ции? Если бы Небо по­кля­лось в её ги­бе­ли, за­чем оно вве­рило бы его смерт­но­му, как я? А если Небо ре­шило со­хра­нить этот за­лог, чего мне стра­шиться […]?» (IX.5)

Империя добродетели

Ча­сто встре­ча­ю­ще­еся в «Беседах» слово — «бла­го­род­ный муж» (цзюньцзы), ко­то­рое из­на­чально обо­зна­чало дво­ря­нина знат­ного рода и се­мьи, но ко­то­рому Кон­фу­ций при­даёт но­вый смысл, за­ме­няя ари­сто­кра­тию крови ари­сто­кра­тией серд­ца. Че­ло­век до­сто­ин­ства опре­де­ля­ется бо­лее не ро­жде­ни­ем, полученным из рук слу­чая, но нрав­ствен­ным воз­вы­ше­нием и чут­ко­стью, приобретаемыми по­сред­ством уче­ния6Как на­по­ми­нает Си­рилль Жа­ва­ри, Фран­ции при­шлось ждать два­дцать три сто­ле­тия по­сле Кон­фу­ция, чтобы уви­деть Фи­га­ро, ка­мер­ди­нера гра­фа, от­ста­и­ва­ю­щего чув­ства ра­вен­ства и тре­бу­ю­щего воз­да­я­ния за при­ви­ле­гии сво­его гос­по­ди­на: «Гос­по­дин граф […]. От­то­го, что вы — вель­мо­жа, вы мните себя ве­ли­ким ге­ни­ем!… Знат­ность, со­сто­я­ние, чин, долж­но­сти — всё это де­лает че­ло­века та­ким гор­дым! Что вы сде­ла­ли, чтобы за­слу­жить столько благ? Вы дали себе труд ро­дить­ся, и ни­чего бо­лее. Во всём осталь­ном — че­ло­век до­вольно за­уряд­ный! То­гда как я» и т. д.. По­доб­ный «По­ляр­ной звезде» (II.1), не­движ­ной и цен­траль­ной, он не печётся о том, чтобы быть замеченным; он стре­мится ско­рее со­вер­шить не­что замечательное: «Учи­тель ска­зал: “Не беда быть не­при­знан­ным людь­ми, но беда — не при­зна­вать их”» (I.16). Где сыс­кать из­ре­че­ние бо­лее пре­крас­ное, без­раз­ли­чие бо­лее ве­ли­кое к славе и успе­хам? Что, в конце кон­цов, за важ­ность, что Кон­фу­ций остал­ся, всю свою жизнь, го­су­да­рем без ко­ро­ны? Он воз­двиг Им­пе­рию, чьи не­зри­мые гра­ницы про­сти­ра­ются до пре­де­лов че­ло­ве­че­ства.

Чи­тать да­лее
  • 28 min
Mappemonde mettant en évidence le Japon et la Russie.

Реквием народа айнов

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

По­добно ин­дейским на­ро­дам, то, что оста­лось ныне от на­рода айнов, не­ко­гда столь за­ме­ча­тель­ного и столь пылко влю­блён­ного в сво­бо­ду, вла­чит жал­кое су­ще­ство­ва­ние, тес­нясь в не­сколь­ких або­ри­ген­ных де­рев­нях. Он уга­сает в мол­ча­нии, пре­дан­ный судь­бе, ко­то­рой от­нюдь не за­слу­жи­ва­ет. До япон­ской ге­ге­мо­нии его не­объ­ят­ная тер­ри­то­рия про­сти­ра­лась, од­нако же, по­добно ве­ли­че­ствен­ному дре­ву. Ве­ли­кий остров Хок­кайдо — то­гда име­но­вав­шийся Эдзо — со­став­лял его мо­гу­чий ствол, от ко­то­рого устрем­ля­лись две от­дель­ные вет­ви. Од­на, склонён­ная к се­ве­ро-за­па­ду, была не чем иным, как остро­вом Са­ха­лин — Ки­та-Эд­зо, или «Се­вер­ный Эд­зо»; дру­гая, к се­ве­ро-вос­то­ку, очер­чи­вала оже­ре­лье Ку­риль­ских остро­вов — Оку-Эд­зо, или «Эдзо пре­де­лов», — на­ни­зан­ное вплоть до око­неч­но­сти Кам­чат­ки.

На краю известного мира

На про­тя­же­нии по­чти ты­ся­че­ле­тия Япо­ния не имела ни­ка­кого серьёз­ного пред­став­ле­ния об этих остро­вах, со­кры­тых ми­фо­ло­ги­че­скими ту­ма­на­ми. То не­мно­гое, что она о них зна­ла, до­хо­дило до неё че­рез при­чуд­ли­вые то­ва­ры, по­лу­ча­е­мые путём на­ту­раль­ного об­ме­на, — аку­лий жир, ор­ли­ные пе­рья, ле­кар­ствен­ный ли­шай­ник, ди­ко­вин­ные оде­жды, сши­тые из коры ле­том, из тю­ле­ньих шкур зи­мой, — либо че­рез далёкие и не­надёж­ные слу­хи, опи­сы­вав­шие остров­ных во­ждей как ве­ли­ка­нов, «весьма злоб­ных и пре­дан­ных кол­дов­ству», спо­соб­ных по сво­ему про­из­волу «вы­зы­вать дождь и под­ни­мать бури»1Мацумаэ-си (Опи­са­ние Ма­цу­маэ) Ма­цу­маэ Хи­ро­на­га, 1781, не­опуб­ли­ко­вано на фран­цуз­ском язы­ке.. Лишь в 1604 году один даймё по­лу­чил ин­ве­сти­туру в Ма­цу­маэ; но он до­воль­ство­вал­ся, в не­ко­то­ром смыс­ле, тем, что стоял на стра­же.

«Ни­чтож­ные и остав­лен­ные без вни­ма­ния», эти острова были также един­ствен­ной ча­стью Ти­хого оке­а­на, ускольз­нув­шей от не­у­то­ми­мой де­я­тель­но­сти ка­пи­тана Ку­ка. И в этом ка­че­стве они воз­бу­дили лю­бо­пыт­ство Ла­пе­ру­за, ко­то­рый с мо­мента от­плы­тия из Фран­ции сго­рал от не­тер­пе­ния пер­вым к ним при­ча­лить. В 1787 году фре­гаты под его ко­ман­до­ва­нием встали на якорь у Са­ха­ли­на, и фран­цу­зы, сойдя на бе­рег, всту­пили в кон­такт с «ра­сой лю­дей, от­лич­ной от япон­цев, ки­тай­цев, кам­ча­да­лов и та­тар, от ко­то­рых их от­де­ляет лишь про­лив». По­корён­ный их мяг­кими и не­по­сред­ствен­ными ма­не­ра­ми, равно как и их ред­кост­ным умом, Ла­пе­руз без ко­ле­ба­ний срав­нил их с наи­бо­лее про­свещён­ными ев­ро­пей­ца­ми. Он с вос­хи­ще­нием рас­ска­зы­ва­ет, как один остро­ви­тя­нин, по­няв его за­про­сы, взял ка­ран­даш, чтобы на­чер­тить на бу­маге без­упречно точ­ную карту и обо­зна­чить «чер­тами ко­ли­че­ство дней пути на пи­роге».

На­сту­пила ре­став­ра­ция Мэйд­зи, ко­то­рой пред­сто­яло по­тря­сти ве­ко­вые устои Эд­зо, по­жа­луй, даже силь­нее, чем устои са­мой Япо­нии. В ходе же­сто­кой по­ли­тики рас­чистки и ко­ло­ни­за­ции, отя­гощён­ной при­ну­ди­тель­ными изъ­я­ти­ями соб­ствен­но­сти, цен­траль­ная ад­ми­ни­стра­ция под­чи­нила айнов опеке злой ма­че­хи, сти­рав­шей само имя их зем­ли. В этой на­силь­ствен­ной мар­ги­на­ли­за­ции их бо­га­тая уст­ная ли­те­ра­ту­ра, пе­ре­да­вав­ша­яся из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние в свя­ти­лище их па­мя­ти, за­чахла, пре­вра­тив­шись лишь в вос­по­ми­на­ния де­дов и ба­бок. За­бы­лись пес­но­пе­ния, по­свящён­ные пред­кам (аину-юкар)2О бы­то­ва­нии этих сти­хо­твор­ных ска­за­ний (юкар) со­хра­ни­лись лишь ред­кие сви­де­тель­ства: «Если ве­рить од­ному япон­скому ри­сунку XVII ве­ка, ска­зи­тель (юкар-кур), по-ви­ди­мо­му, из­на­чально де­кла­ми­ро­вал свой текст на­распев, лёжа у очага и от­би­вая ритм уда­рами по жи­во­ту. По­след­ние сви­де­тель­ства […] по­ка­зы­вают ска­зи­теля — в действи­тель­но­сти чаще всего жен­щину — си­дя­щего скре­стив ноги у края очага и от­би­ва­ю­щего ритм па­лоч­кой по его краю. Слу­ша­тели де­лают то же са­мое, ре­гу­лярно ис­пус­кая со­про­во­жда­ю­щие воз­гласы»., бо­же­ствен­ные эпо­пеи (камуй-юкар) и ска­за­ния (увэпэкэр), в ко­то­рых ожи­вала смутно оли­це­творён­ная при­ро­да: Мо­ре, что кор­мит, Лес, что укры­ва­ет, Мед­ве­жо­нок, вы­ра­щен­ный в де­ревне с бес­ко­неч­ной за­бо­той… Как со­кру­ша­ется Ку­бод­эра Ицу­хи­ко: «Кроме не­сколь­ких ста­ри­ков, айны бо­лее не поль­зу­ются своим язы­ком. Они го­во­рят по-я­пон­ски».

Жертвенное рвение Тири Юкиэ

Именно чтобы за­клясть эту судь­бу, яви­лась Тири Юкиэ. Раз­ры­ва­е­мая между своим со­вре­мен­ным япон­ским вос­пи­та­нием и на­сле­дием ба­бок — про­слав­лен­ных ска­зи­тель­ниц, — зная, что об­ре­чена бо­лез­нью, эта айнка упо­тре­била свою столь крат­кую жизнь на то, чтобы за­пи­сать ла­ти­ни­цей и пе­ре­ве­сти на япон­ский три­на­дцать бо­же­ствен­ных эпо­пей, став «де­вой, уло­вляв­шей бо­гов» в «дар своим соп­ле­мен­ни­кам»3Если вос­поль­зо­ваться пре­крас­ной фор­му­лой ис­сле­до­ва­теля Мар­вина Нау­эн­дор­фа.. Её сердце пе­ре­стало биться в воз­ра­сте де­вят­на­дцати лет, всего не­сколь­кими ча­сами по­сле за­вер­ше­ния ру­ко­писи Айну синъёсю (Со­бра­ние айн­ских пес­но­пе­ний)4От­клонён­ные фор­мы:
Chants des dieux aïnous (Пес­но­пе­ния айн­ских бо­гов).
Mythologie ainu (Ми­фо­ло­гия айнов).
Ainu shin’yooshuu.
Ainu shinyoushu.. Её тёт­ка, Им­э­кану5От­клонён­ные фор­мы:
Имэкано.
Кан­нари Ма­цу., и её брат, Тири Ма­си­хо, под­хва­тили за­тем зна­мя, опуб­ли­ко­вав вну­ши­тель­ные про­дол­же­ния. В своём пре­ди­сло­вии, ис­пол­нен­ном за­ве­ща­тель­ных ин­то­на­ций, Тири Юкиэ воз­гла­шает по­гре­баль­ный плач «об­речён­ных на ис­чез­но­ве­ние» (хо­ро­би­юку моно):

«Куда по­де­ва­лись все те лю­ди, что мирно жили в го­рах и на рав­ни­нах? При­ро­да, су­ще­ство­вав­шая с не­за­па­мят­ных времён, по­сте­пенно ис­че­за­ет. Горстка тех из нас, кто ещё остал­ся, ши­роко рас­кры­вает изум­лён­ные глаза пе­ред хо­дом ми­ра. […] О, жал­кий си­лу­эт, гиб­ну­щий, при­ну­ждён­ный цеп­ляться за чу­жое ми­ло­сер­дие!»

Цу­сима Юко (сост.), Tombent, tombent les gouttes d’argent : Chants du peuple aïnou (Па­да­ют, па­дают се­ре­бря­ные кап­ли: Песни на­рода айнов), пер. с яп. Флор Ку­мо, Ро­дольф Дио, Ка­трин Ван­сен­те­жан, По­лин Вей и Роз-Мари Ма­ки­но-Фай­оль, Па­риж: Gallimard, се­рия «L’Aube des peuples», 1996.

Сопротивление духа Нукисио Кидзо

В со­вер­шен­ном кон­тра­пункте к этому над­гроб­ному слову Ну­ки­сио Кидзо6От­клонён­ные фор­мы:
Ну­ки­сио Хōтин.
Ну­ки­сио Хōма­ку. от­вер­гает про­ро­че­ство вы­ми­ра­ния. По­сред­ством сво­его ма­ни­фе­ста 1934 года Ас­си­ми­ля­ция и остатки айнов (Айну но дока то сэнсё) он вос­кре­шает гор­дость за имя «айну», ко­то­рое на языке его на­рода озна­чает «че­ло­ве­че­ское су­ще­ство». Би­чуя «че­ло­века за­уряд­но­го» (нингэн), ослеплён­ного лич­ными ин­те­ре­са­ми, он при­зы­вает к при­ше­ствию «че­ло­века до­бро­де­тель­но­го» (хито, 人). В этом идео­грам­ме, две черты ко­то­рого под­дер­жи­вают одна дру­гую, дабы не рух­нуть, он чи­тает саму ал­ле­го­рию на­шей «мощ­ной и не­из­мен­ной вза­им­ной по­треб­но­сти в опо­ре, чтобы оста­ваться на но­гах». По­добно Кон­фу­цию, раз­ли­чав­шему «бла­го­род­ного му­жа» (цзюнь-цзы) и «че­ло­века ни­чтож­но­го», именно в де­я­тель­ном бла­го­во­ле­нии, воз­ведён­ном в до­бро­де­тель, ин­тел­лек­туал про­зре­вает на­де­жду на на­ко­нец уми­ро­творён­ное об­ще­ство, в ко­то­ром «до­бро­де­тель­ные люди чтят мо­гу­ще­ство при­роды».

В поисках улетевших душ

По­добно тому как ис­чез ста­рый Эд­зо, с этими айнами — бра­тьями гро­хота гор­ных по­то­ков и сте­на­ния ветра в листве — гро­зят ис­чез­нуть и «лес­ная, вар­вар­ская тео­фа­гия»; и «ми­фи­че­ское при­ча­ще­ние не­зри­мому»; и ди­кие пу­сто­ши, на­селён­ные слав­ными вос­по­ми­на­ни­ями и бо­гами камуй; и, на­ко­нец, «пер­во­быт­ные ин­ту­и­ции, име­ю­щие своим сре­до­то­чием по­ня­тие рамат — дух, со­кро­вен­ная сущ­ность, сердце че­ло­века и ве­щей»7Столь точно опи­сан­ные Фоско Ма­ра­и­ни.. Мы утра­чи­ваем нашу соб­ствен­ную долю ани­мизма в при­род­ном ми­ре, ко­то­рый не пе­ре­стаёт сжи­мать­ся. Не­об­хо­димо без­от­ла­га­тельно по­пы­таться её об­ре­сти вновь, по­добно тем ша­ма­нам бы­лых времён, что устрем­ля­лись в по­го­ню, чтобы на­стичь уле­тев­шие души уми­ра­ю­щих, прежде чем те рас­се­ются на­ве­ки.

Чи­тать да­лее
  • 13 min
Mappemonde mettant en évidence l’Inde et le Pakistan.

Золото сикхов: великолепие и универсальность Грантха

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Один из свя­щен­ных во­доёмов Ин­дии — «о­зеро бес­смер­тия» (Амрита Са­ра) в Амрит­саре1От­верг­ну­тые фор­мы:
«Пруд бес­смер­ти­я».
«Во­доём бес­смер­ти­я».
«Бас­сейн бес­смер­ти­я».
«Бас­сейн на­питка бес­смер­ти­я».
«Бас­сейн нек­та­ра».
«О­зеро нек­та­ра».
«Пре­вос­ход­ная ам­бро­зи­я».
Amrita Saras.
Umrita-sara.
Umritsar.
Umritsir.
Umretsir.
Amretsir.
Amritsir.
Umbritsir.
Amritsur.
Umritsur.
Umritzer.
Umbritzir.
Amretseyr., где бьётся сердце сикх­ской ве­ры. Вся­кий, кто туда при­хо­дит, увле­ка­ется люд­ской тол­пой, бла­го­уха­ю­щей цве­тами и бла­го­во­ни­я­ми, и вме­сте с нею ока­зы­ва­ется пе­ред чу­дом: зо­ло­тым хра­мом, вос­се­да­ю­щим, по­добно дра­го­цен­ной жем­чу­жи­не, по­среди вод. Ожи­да­ешь быть оча­ро­ван­ным — и ока­зы­ва­ешься ослеплён­ным. Не­опи­су­е­мая тол­чея пу­те­ше­ствен­ни­ков, па­лом­ни­ков и лю­бо­пыт­ных «всех рас Ин­дии» тес­нится и пе­ре­кли­ка­ется «на звуч­ных на­ре­чи­ях, по­ра­жа­ю­щих слух, словно рас­каты фан­фар», в то время как де­ти, бе­гая, об­хо­дят мра­мор­ные на­бе­реж­ные. Этот храм при­ни­мает всех без раз­ли­чия пола и ве­ро­ис­по­ве­да­ния. Вну­три — ни еди­ного идо­ла. Един­ствен­ный пред­мет по­кло­не­ния, воз­ло­жен­ный в боль­шом зале под бал­да­хи­ном из пар­чи, — это Грантх, со­став­лен­ный из­на­чально Ар­джа­ном, пя­тым гу­ру, и его вер­ным пис­цом Бхаи Гур­да­сом. «День и ночь, без уста­ли, словно свер­шая не­кое не­пре­стан­ное по­кло­не­ние, грантхи [свя­щен­но­слу­жи­те­ли] поют под этими по­чи­та­е­мыми сво­дами от­рывки из свя­щен­ной книги в со­про­во­жде­нии струн­ных ин­стру­мен­тов.»

Полтысячелетия разрозненной поэзии

Сикхи име­нуют свою свя­щен­ную книгу Ади Грантх (Пер­вая Книга) или Шри Гуру Грантх Са­хиб (По­чтен­ная Кни­га-На­став­ник)2От­верг­ну­тые фор­мы:
Sri Guru Granth Saheb.
Siri Guru Granth Sahid.
Shri Guru Grant Sahib.
Śrī Guru Grantha Sāhib., но чаще всего — рас­плыв­ча­тым име­нем Грантх (Книга)3От­верг­ну­тые фор­мы:
Grantha.
Grant.
Grântah.
Grandth., по­добно тому как хри­сти­ане на­зы­вают свою — Библией (Книгами). Между тем Грантх — про­из­ве­де­ние со­вер­шенно уни­каль­ное по срав­не­нию с ка­но­нами дру­гих ре­ли­гий: это за­хва­ты­ва­ю­щая по­э­ти­че­ская ан­то­ло­гия, со­дер­жа­щая не только гимны и пес­но­пе­ния его гу­ру, но и со­чи­не­ния бо­лее ран­них ми­сти­ков, та­ких как шейх Фа­ри­дуд­дин, из­вест­ный как Баба Фа­рид, ро­див­шийся около 1175 го­да. Гуру же жили между 1469 и 1708 го­дами — вот пол­ты­ся­че­ле­тия раз­роз­нен­ной ин­дийской по­э­зии, не­пре­рыв­ное чте­ние ко­то­рой (ак­ханд патх) за­ни­мает двое су­ток у грантхи, сме­ня­ю­щих друг друга без пе­ре­дыш­ки. Вот по­чему на смерт­ном одре де­ся­тый и по­след­ний гу­ру, Го­бинд Син­гх, вме­сто того чтобы на­зна­чить пре­ем­ни­ка, по­ста­но­вил, что от­ныне этот сбор­ник бу­дет веч­ным на­став­ни­ком душ: «По­сле моей смерти вы должны при всех об­сто­я­тель­ствах об­ра­щаться к Грантх Са­хибу; он бу­дет ва­шим гу­ру; обо всём, что вы у него спро­си­те, он вам по­ве­дает».

Общая кухня братства

Фи­ло­со­фия Грантха — это вос­пи­та­ние лю­бо­вью и бла­го­же­ла­тель­но­стью, бро­шен­ное между ин­ду­ист­ским и му­суль­ман­ским ми­ра­ми. От пер­вого она за­им­ствует пре­дан­ность (бхакти) — без идо­лов и без ига каст. От вто­рого — еди­но­бо­жие и су­фийский по­рыв — без ша­ри­а­та. При­бе­гая к вы­со­кой по­э­зии, она даёт пред­став­ле­ние о том, ка­кой мо­жет быть жизнь, до­стой­ная то­го, чтобы быть про­жи­той, — под­лин­ная жизнь; что воз­вы­шает её до уровня уни­вер­саль­ной ре­ли­гии. Её мо­литва не­из­менно за­вер­ша­ется по­же­ла­ни­ями всему че­ло­ве­че­ству: «Да при­несёт Твоя во­ля, о Гос­по­ди, мир и сча­стье каж­дому и всем во всём мире». Бхаи Гур­дас, уже упо­мя­ну­тый, разъ­яс­ня­ет:

«Он [сикх] по­ис­тине живёт жиз­нью са­мо­по­жерт­во­ва­ния, жиз­нью раба Гос­по­да, ко­то­рого он лю­бит. […] В своей лю­бви он за­бы­вает го­лод и сон. Руки его не­пре­станно за­няты по­мо­щью ну­жда­ю­щимся и уте­ше­нием со­крушён­ных. […] Ве­ли­ко­душ­ный, тер­пи­мый и без­мя­теж­ный, он живёт, чтобы слу­жить че­ло­ве­че­ству.»

Ladame, Paul-Alexis, « Les Sikhs » (Сик­хи), Cahiers d’études cathares (Тет­ради ка­тар­ских ис­сле­до­ва­ний), nº 147, automne 1995, p. 3-38.

Гуру про­по­ве­до­вали аб­со­лют­ное ра­вен­ство, наи­бо­лее кон­крет­ным вы­ра­же­нием ко­то­рого стал лангар. Это слово обо­зна­чает тра­пез­ную при хра­мах и об­щин­ную тра­пе­зу, ко­то­рая там по­даётся и от­крыта для всех. «Лангар, осно­ван­ный пер­вым гу­ру, […] На­на­ком, был осо­бенно ори­ги­на­лен и ра­ди­ка­лен в Ин­дии, где на про­тя­же­нии ве­ков […] су­ще­ство­вали и по сей день су­ще­ствуют за­пре­ты, ка­са­ю­щи­еся тех, с кем можно раз­де­лить тра­пезу». Го­во­рят, что сам им­пе­ра­тор Ак­бар, са­мый тер­пи­мый из Ве­ли­ких Мо­го­лов, под­чи­нился этому без­ого­во­роч­ному го­сте­при­им­ству, усев­шись в ря­дах сми­рен­ных, чтобы раз­де­лить с ними тра­пезу4Со­гласно не вполне до­сто­вер­ному пре­да­нию, этот эпи­зод про­из­вёл столь силь­ное впе­чат­ле­ние на мо­нар­ха, что он по­жа­ло­вал зем­лю, на ко­то­рой сикхи впо­след­ствии вы­ко­пали «о­зеро бес­смер­ти­я»..

«“По­строй плот со­зер­ца­ния, на нём ты пе­ре­пра­вишься бес­пре­пят­ствен­но,
И не столк­нёшься ни с оке­а­ном, ни с при­ли­вом. […]
Тот, кто обуз­дает своё эго, из­ба­вится от ”я“ и тем укра­сит се­бя. […]
Больше не раз­лу­ча­ют­ся, если во­ис­тину со­еди­ни­лись с Гос­по­дом.
То­гда кру­го­во­рот пре­кра­ща­ет­ся, и по­всюду узришь Гос­по­да.”5Sri Gourou Granth Sahib (Шри Гуру Грантх Са­хиб), т. III, trad. du pendjabi, du hindi, du persan et de plusieurs dialectes indiens par Jarnail Singh, p. 869.

В весьма сим­во­ли­че­ском языке это сти­хо­тво­ре­ние пре­вос­ходно ре­зю­ми­рует [сикх­ское] уче­ние. Эго (хаумаи, “я-сам”) че­ло­века […] — плен­ник ма­те­ри­аль­ной жизни и её пре­гре­ше­ний, пред­став­лен­ных оке­а­ном и при­ли­вом. Из-за них […] он не мо­жет до­стичь дру­гого бе­рега — бе­рега окон­ча­тель­ного осво­бо­жде­ния (нирвану) […]. Че­ло­век дол­жен, стало быть, очи­стить свою ду­хов­ную сущ­ность (ману), из­влечь её из обо­лочки “я-сам” и тем са­мым стать угод­ным Богу»

Matringe, Denis, Les Sikhs : histoire et tradition des « Lions du Panjab » (Сик­хи: ис­то­рия и тра­ди­ция «Львов Пан­джа­ба»), Paris : Albin Michel, coll. « Planète Inde » (Пла­нета Ин­ди­я), 2008.

Земной Иерусалим

Ве­чер опус­ка­ется на Пен­джаб, и зо­ло­той храм об­ле­ка­ется оже­ре­льями мас­ля­ных лам­пад, «чьи от­ра­же­ния в воде за­став­ляют его тре­пе­тать мер­ца­нием со­кро­вища» (Мирча Эли­а­де). Со­зер­ца­тель то­гда по­мыш­ля­ет, что это ме­сто — го­раздо боль­ше, чем ка­жет­ся. Это ви­де­ние го­ро­да, вечно «си­я­ю­щего […], бла­го­родно яв­ля­ю­щего взо­рам […] свои ты­сячи ве­ли­ко­леп­ных ку­по­лов, на ко­то­рые свет […] па­дает и от­ра­жа­ется осле­пи­тель­ным ма­ре­вом» (Ла­мар­тин). Это обе­то­ва­ние го­ро­да, при­ми­ря­ю­щего че­ло­века с ближ­ним, как и с са­мим со­бой, от ко­то­рого из­на­чаль­ный Иеру­са­лим, мне ка­жет­ся, от­да­ля­ется с каж­дым днём:

«Для хри­сти­а­нина Амрит­сар­ский храм словно предвоз­ве­щает Не­бес­ный Иеру­са­лим — го­род, о ко­то­ром Апо­ка­лип­сис го­во­рит, что врата его ни­ко­гда не бу­дут за­тво­ре­ны, дабы при­нять все на­роды6Et ambulabunt gentes in lumine ejus, et reges terræ afferent gloriam suam et honorem in illam. Et portæ ejus non claudentur per diem ; nox enim non erit illic (И на­роды бу­дут хо­дить во свете его, и цари зем­ные при­не­сут в него славу свою. Врата его не бу­дут за­пи­раться днём; а ночи там не бу­дет). Откр 21, 24–25 (La Bible : traduction officielle liturgique (Би­блия: офи­ци­аль­ный ли­тур­ги­че­ский пе­ре­вод)). пред пре­сто­лом Бога и Агн­ца. И впрямь, это ме­сто воз­ве­щает о при­мирён­ном че­ло­ве­че­стве, и весть эта тем бо­лее по­тря­са­ю­ща, ко­гда зна­ешь скорб­ную ис­то­рию Пен­джаба и сик­хиз­ма.»

Vagneux, Yann, « Le Temple d’or » (Зо­ло­той храм), La Croix (Крест), 12 janvier 2024.

Чи­тать да­лее
  • 10 min
Mappemonde mettant en évidence la Turquie et la Grèce.

Тот, кто искал самого себя: величие и одиночество Гераклита

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Ге­ра­клит Эфес­ский до­хо­дит до нас из глу­бины ве­ков че­рез фраг­менты свит­ка, остав­лен­ного в V веке до н. э. в храме Ар­те­ми­ды. До сих пор ве­дутся споры о том, пред­став­лял ли этот сви­ток по­сле­до­ва­тель­ный трак­тат или же со­стоял из раз­роз­нен­ных мыс­лей, по­доб­ных тем, что со­хра­ни­лись для нас бла­го­даря слу­чайно­сти ци­ти­ро­ва­ния. Ге­ра­клит вы­ра­жал­ся, во вся­ком слу­чае, в стиле си­вил­ли­ном, сжа­том, спо­соб­ном уди­вить; он при­ни­мал од­но­вре­менно тон про­рока и язык фи­ло­со­фа. От­сюда этот эпи­тет Тёмного (Σκοτεινός), столь ча­сто со­про­во­жда­ю­щий его имя, но ко­то­рый пред­став­ля­ется мне тем не ме­нее пре­уве­ли­чен­ным: « Ко­неч­но, чте­ние [е­го] су­рово и трудно с пер­вого под­хо­да. Ночь тем­на, мрак густ. Но если по­свящён­ный на­пра­вит те­бя, ты уви­дишь в этой книге яс­нее, чем при пол­ном солнце » (Гре­че­ская ан­то­ло­гия, по па­ла­тин­ской ру­ко­писи). Оскол­ки, до­шед­шие до нас от его уче­ния, по­добны зар­ни­цам гро­зы, та­ин­ственно уда­лив­шей­ся, рас­се­ка­ю­щей до­со­кра­ти­че­скую ночь ог­нём, не срав­ни­мым ни с ка­ким дру­гим. Ге­гель, про­сле­жи­вая ро­жде­ние « света мысли », при­знаёт в Ге­ра­клите фи­гуру наи­бо­лее лу­че­зарно цен­траль­ную. Хайдег­гер уси­ли­ва­ет: « Ге­ра­клита на­зы­вают “Тём­ным”. Но он — Свет­лый. Ибо он го­во­рит то, что осве­ща­ет, пы­та­ясь при­гла­сить свой свет войти в язык мысли »1Heidegger, Martin, Essais et Conférences (Эссе и до­клады), trad. de l’allemand par André Préau, préf. de Jean Beaufret, Paris : Gallimard, coll. « Les Essais », 1958..

Царственность отказа

К этой ка­жу­щейся тём­но­сти у Ге­ра­клита до­бав­ля­лась глу­бин­ная гор­дость и пре­зре­ние к ближ­ним. Ибо ко­гда фи­ло­соф горд, он не бы­вает горд на­по­ло­ви­ну. На­след­ный князь, он без со­жа­ле­ния усту­пил цар­ское до­сто­ин­ство бра­ту, а за­тем от­ка­зался со­став­лять за­коны для го­ро­да, ко­то­рый счи­тал без­надёжно « на­хо­дя­щимся под вла­стью дур­ного го­су­дар­ствен­ного устройства » (πονηρᾷ πολιτείᾳ). Вот он уже уда­лился в свя­ти­лище Ар­те­ми­ды, иг­рая в бабки с деть­ми. Лю­бо­пыт­ные тес­ни­лись во­круг не­го? Он бро­сал им:

« Чему вы удив­ля­е­тесь, не­го­дяи? Разве не лучше за­ни­маться этим, чем ве­сти с вами го­су­дар­ствен­ные де­ла? » (Τί, ὦ κάκιστοι, θαυμάζετε ; Ἢ οὐ κρεῖττον τοῦτο ποιεῖν ἢ μεθ’ ὑμῶν πολιτεύεσθαι ;)

Diogène Laërce, Livre IX (Дио­ген Лаэ­рт­ский, Книга IX), trad. du grec par Jacques Brunschwig, dans Vies et Doctrines des philosophes illustres (Жиз­не­опи­са­ния и уче­ния зна­ме­ни­тых фи­ло­со­фов), trad. sous la dir. de Marie-Odile Goulet-Cazé, Paris : Librairie générale française, coll. « La Pochothèque », 1999.

Этот муд­рец не ну­ждался ни в ком, пре­зи­рая даже об­ще­ство учё­ных. Од­нако он не был че­ло­ве­ком бес­чув­ствен­ным; и ко­гда он пе­ча­лился о бе­дах, тку­щих че­ло­ве­че­ское су­ще­ство­ва­ние, слёзы на­вёр­ты­ва­лись ему на гла­за. « Я ис­кал са­мого себя » (Ἐδιζησάμην ἐμεωυτόν), при­знаётся он, словно он один по-на­сто­я­щему осу­ще­ствил дель­фийский за­вет « По­знай са­мого себя ». Ницше ощу­тит свя­щен­ный ужас этой ав­тар­кии: « не­льзя во­об­ра­зить », ска­жет фи­ло­соф воли к вла­сти, « ка­ково было чув­ство оди­но­че­ства, про­ни­зы­вав­шее эфес­ского от­шель­ника храма Ар­те­ми­ды, если са­мому не ока­заться ока­ме­нев­шим от ужаса на са­мой пу­стын­ной и са­мой ди­кой горе »2Nietzsche, Friedrich, La Philosophie à l’époque tragique des Grecs (Фи­ло­со­фия в тра­ги­че­скую эпоху гре­ков), trad. de l’allemand par Michel Haar et Marc de Launay, dans Œuvres (Сочинения). I, trad. sous la dir. de Marc de Launay, Paris : Gallimard, coll. « Bibliothèque de la Pléiade », 2000..

Головокружение всеобщего течения

В то время как на дру­гом конце гре­че­ского мира элейская школа ско­вы­вала бы­тие ле­дя­ной не­по­движ­но­стью, Ге­ра­клит мыс­лит един­ство как реку в веч­ном дви­же­нии, ко­то­рая остаётся той же, хотя все­гда иной, — но­вые волны без устали го­нят преж­ние пе­ред со­бой3Этим об­ра­зом Ге­ра­клит го­во­рит не только о том, что су­ще­ство­ва­ние об­ре­чено на пре­врат­но­сти и упад­ки, но и о том, что ни одна вещь не есть то или это: она этим становится. Мир по­до­бен кикеону (κυκεών), этой смеси ви­на, тёр­того сыра и яч­мен­ной му­ки, гу­стая кон­си­стен­ция ко­то­рой обя­зана своим един­ством лишь по­ме­ши­ва­нию. Ко­гда оно пре­кра­ща­ет­ся, со­став­ные ча­сти раз­де­ля­ют­ся, тяжёлое осе­да­ет, и этот ри­ту­аль­ный на­пи­ток пе­ре­стаёт су­ще­ство­вать. Дви­же­ние ока­зы­ва­ет­ся, та­ким об­ра­зом, кон­сти­ту­тив­ным для един­ства про­ти­во­по­лож­но­стей: « Даже кикеон раз­ла­га­ет­ся, если его не взбал­ты­вать » (Καὶ ὁ κυκεὼν διίσταται μὴ κινούμενος).. Во­преки обы­ден­ной ил­лю­зии по­сто­ян­ства, ни­что не устой­чи­во: « Всё течёт » (Πάντα ῥεῖ), « Всё есть становление » (Ге­гель), « Все вещи […] бес­пре­станно ко­леб­лются […]. Я изоб­ра­жаю не бы­тие. Я изоб­ра­жаю пе­ре­ход » (Мон­тень).

Те­че­ние всех ве­щей имеет то след­ствие, что всё об­ра­ща­ется в свою про­ти­во­по­лож­ность. Если бы­тие су­ще­ствует лишь в из­ме­не­нии, оно не­из­бежно яв­ля­ется се­ре­ди­ной между двумя про­ти­во­по­лож­ными пре­де­ла­ми; в каж­дый миг мы на­хо­димся пе­ред этой не­уло­ви­мой гра­ни­цей, где со­при­ка­са­ются два про­ти­во­по­лож­ных ка­че­ства. Гроз­ный за­кон, ко­то­рый при­ме­ним и к са­мому че­ло­ве­ку, каж­дый воз­раст ко­то­рого есть смерть пре­ды­ду­ще­го:

« Разве мла­де­нец не ис­чез в ребён­ке, и ребёнок в маль­чи­ке, эфеб в под­рост­ке, под­ро­сток в юно­ше, а за­тем […] зре­лый муж в старце […]? Быть мо­жет, […] при­рода молча учит нас не стра­шиться окон­ча­тель­ной смер­ти? »

Philon d’Alexandrie, De Iosepho (Фи­лон Алек­сан­дрийский, Об Иосифе), trad. du grec par Jean Laporte, Paris : Éditions du Cerf, coll. « Les Œuvres de Philon d’Alexandrie » (« Труды Фи­лона Алек­сан­дрийского »), 1964.

Эстетика космической игры

В по­ис­ках тра­ги­че­ского утвер­жде­ния жизни Ницше сде­лает эфес­ского от­шель­ника своим бли­жайшим пред­ком. « Мир в своей веч­ной по­треб­но­сти в ис­тине […] вечно ну­жда­ется в Ге­ра­клите », про­воз­гла­сит он. И в дру­гом ме­сте:

« […] об­ще­ние с Ге­ра­кли­том при­но­сит мне больше по­коя и уте­ше­ния, чем лю­бое дру­гое. Со­гла­сие с не­по­сто­ян­ством и уничтожением; “да”, ска­зан­ное про­ти­во­ре­чию и войне; становление, пред­по­ла­га­ю­щее от­каз от са­мого по­ня­тия “бытия” — во всём этом я дол­жен при­знать […] мыс­ль, наи­бо­лее близ­кую к моей соб­ствен­ной из всех ко­гда-либо по­мыс­лен­ных. »

Nietzsche, Friedrich, L’Antéchrist (Антихрист), suivi de Ecce homo (Ecce homo), trad. de l’allemand par Jean-Claude Hémery, Paris : Gallimard, coll. « Folio », 1974.

То, что не­мец­кий фи­ло­соф найдёт в нём прежде все­го, — это про­ти­во­ядие от шо­пен­гау­э­ров­ского пес­си­миз­ма. Далёкая от то­го, чтобы гнуться под гнётом мни­мых гре­хов, не­спра­вед­ли­во­стей, про­ти­во­ре­чий, стра­да­ний, ре­аль­ность осво­бо­жда­ется от вся­кой мо­ра­ли: она есть « ди­тя, ко­то­рое иг­ра­ет, дви­гает фи­гу­ры: цар­ство ребёнка » (παῖς […] παίζων, πεσσεύων· παιδὸς ἡ βασιληίη). Если Ге­ра­клит при­со­еди­нялся к иг­рам шум­ных де­тей в свя­ти­лище Ар­те­ми­ды, то по­то­му, что уже раз­мыш­лял там об « игре ве­ли­кого ребён­ка-мира », то есть Бо­га. Воля к вла­сти за­ро­жда­ется здесь в уме Ницше: ар­ти­сти­че­ская си­ла, ко­то­рая строит и раз­ру­шает с воз­вы­шен­ной не­вин­но­стью ребён­ка, кла­ду­щего тут и там ка­мешки или воз­во­дя­щего горки из пес­ка, чтобы снова их опро­ки­нуть, по ту сто­рону до­бра и зла. Именно по сто­пам Тёмного Ницше « го­то­вится стать Антихристом, то есть тем, кто от­вер­гает мо­раль­ное зна­че­ние мира ».

Чи­тать да­лее
  • 16 min
Mappemonde mettant en évidence la Corée du Sud et la Corée du Nord.

Многоголосие народа: Песнь о вер­ной Чхун­хян

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

На­зва­ние сле­дует по­ни­мать бук­валь­но: Песнь о Чхун­хян (Чхунхянга)1От­верг­ну­тые фор­мы:
Le Dit de Chunhyang (Ска­за­ние о Чхун­хян).
Ch’un-hyang ka.
Choon Hyang Ga.
Čchunhjangga. — это прежде всего песнь. Чтобы по­стичь её суть, за­кройте глаза и пред­ставьте себе пу­стую сце­ну, на ко­то­рой — пе­вец с ве­е­ром и ба­ра­бан­щик. Этого ду­эта до­ста­точ­но, чтобы во­пло­тить пхансори — под­линно ко­рейское ис­кус­ство, ко­то­рое Серж Ка­ган­ски опре­де­ляет как «на­хо­дя­ще­еся на пе­ре­крёстке те­ат­ра, опе­ры, пер­фор­ман­са, го­спела и two-man-show». Ба­ра­бан гре­мит, и хрип­лый го­лос устрем­ля­ется ввысь, скан­ди­ру­е­мый ве­е­ром, ко­то­рый рас­кры­ва­ется и скла­ды­ва­ется с су­хим щелч­ком, за­да­ю­щим ритм. Увлечён­ная пуб­лика ре­а­ги­рует в уни­сон, по­добно «бап­тист­скому хору», в на­пряжён­ном еди­не­нии, гра­ни­ча­щем с трансом.

За­ро­див­шись на под­мост­ках, эта ли­ри­че­ская песнь стала по­вест­во­ва­нием и от­пра­ви­лась в путь, не­со­мая уст­ной тра­ди­ци­ей. На про­тя­же­нии ве­ков ми­ри­ады безы­мян­ных ав­то­ров обо­га­щали её, впле­тая дру­гие ска­за­ния о ко­ро­лев­ских ре­ви­зо­рах и за­прет­ной лю­бви. Из этого жи­вого ма­те­ри­ала слой за слоем осели за­стыв­шие тек­сты, ка­но­ни­че­ские ли­те­ра­тур­ные из­да­ния, наи­бо­лее из­вест­ными из ко­то­рых яв­ля­ются Ис­то­рия Чхун­хян (Чхунхянджон)2От­верг­ну­тые фор­мы:
Histoire de Tchoun Hyang (Ис­то­рия Чхун­хян).
Histoire de Tchyoun hyang.
Histoire de Tchun-hyang.
Tchoun-Hyang-Djun.
Tchyoun hyang tjyen.
Tchun-Hyang Chòn.
Tchun-hyang djŏn.
Ch’unhyangdyŏn.
Ch’unhyangjŏn.
Choon Hyang Jun.
Choon-hyang-chon.
Choon Hyang Jon.
Chun-hyang-jon.
Ch’un-hyang Chŏn.
Chun-hyang-chun.
Chun-chyang-chun.
Czhun-hiang dzon.
Čchunhjangdžŏn., или из­да­ние кёнпхан, и Песнь о вер­ной Чхун­хян (Ёльнё Чхун­хян Су­джольга)3От­верг­ну­тые фор­мы:
L’Histoire de la constance de Chunhyang, femme fidèle (Ис­то­рия о по­сто­ян­стве Чхун­хян, вер­ной жены).
Yol-nyo Ch’un-hyang Su-jeol Ga.
Yeolnye Chunhyang Sujeolga.
Yeollyeo-Chunhyang-Sujeolga., или из­да­ние ванпхан.

Весенняя идиллия

Сю­жет по­вест­вует о лю­бви между Чхун­хян («­Бла­го­ухан­ная вес­на») — до­че­рью быв­шей кур­ти­занки — и Монрё­ном («­Грёза о дра­ко­не»)4В не­ко­то­рых ис­точ­ни­ках ге­рой обо­зна­ча­ется не по имени Монрён, а под име­нем Ли Торён. Эта форма со­еди­няет его фа­ми­лию Ли и по­чти­тель­ный ти­тул торён, да­ва­е­мый не­же­на­тому сыну дво­ря­ни­на. В действи­тель­но­сти она озна­чает про­сто «мо­ло­дой гос­по­дин Ли, мо­ло­дой Ли».
От­верг­ну­тые фор­мы:
Ye Toh Ryung.
I-Toreng.
Ri To ryeng.
Lee Doryong. — сы­ном знат­ного гу­бер­на­то­ра. В Нам­во­не, в про­вин­ции Чол­ла, в по­ру, ко­гда цветы на­чи­нают рас­пус­кать­ся, мо­ло­дой учё­ный по­ки­дает от­цов­скую биб­лио­те­ку, чтобы про­гу­ляться на све­жем воз­ду­хе. Там он за­ме­чает Чхун­хян, ка­ча­ю­щу­юся на ка­че­лях. Эта пер­вая встреча изоб­ра­жена с изя­ще­ством тон­чайших гра­вюр:

«Она ухва­ти­лась за верёвку неж­ными ру­ка­ми, встала на доску и взле­те­ла. […] Листва де­ре­вьев со­про­во­ждала её дви­же­ния взад и вперёд. Алый цвет её юбки ра­дост­ным пят­ном вы­де­лялся на окру­жа­ю­щей зе­ле­ни. […] Спе­реди она была ла­сточ­кой, что ны­ря­ет, чтобы на лету поймать ле­пе­сток пер­си­ко­вого цве­та, сколь­зя­щий к зем­ле. Сзади она ка­за­лась мно­го­цвет­ной ба­боч­кой, уле­та­ю­щей на по­иски своей по­дру­ги.»

Le Chant de la fidèle Chunhyang (Песнь о вер­ной Чхун­хян), пер. с кор. Чхве Микён и Жан-Но­эля Жют­те, Ка­дейан: Zulma, 1999; пе­ре­изд. Па­риж; Вёль-ле-Роз: Zulma, сер. «Z/a», 2025.

Лю­бовь, мол­ни­е­нос­ная и мгно­вен­ная, по­бу­ждает мо­ло­дого ари­сто­крата пре­не­бречь при­ли­чи­я­ми. Он при­хо­дит к ней но­чью. Пе­ре­сту­пив по­рог её ком­на­ты, эта дочь на­рода ока­зы­ва­ется не ме­нее об­ра­зо­ван­ной и утон­чён­ной, чем он сам: взгляд сколь­зит по на­пи­сан­ным её ру­кой сти­хам, раз­ве­шан­ным над ра­бо­чим сто­лом, по кал­ли­гра­фии, кар­ти­нам. В этой об­ста­новке влю­блён­ные об­ме­ни­ва­ются клят­ва­ми, скреп­ляя со­юз, ко­то­рый они пока хра­нят в тайне, раз­делён­ные ро­жде­нием и со­сто­я­ни­ем.

Испытание верности

Тем вре­ме­нем отца Монрёна вы­зы­вают в Ха­нян (Се­ул); юноша дол­жен сле­до­вать за ним, чтобы за­вер­шить об­ра­зо­ва­ние и сдать чи­нов­ни­чьи эк­за­ме­ны. Он остав­ляет по­зади влю­блён­ную и вер­ную су­пру­гу, ко­то­рая, по­добно но­вой Пе­не­ло­пе, ожи­да­ю­щей воз­вра­ще­ния сво­его Одис­сея, клянётся хра­нить «клят­ву, в ты­сячу раз дра­го­цен­нее зо­ло­та, в ты­сячу раз пре­крас­нее не­фрита».

Драма за­вя­зы­ва­ется с при­бы­тием но­вого гу­бер­на­тора — Пён Хак­то, че­ло­века сла­сто­лю­би­вого и же­сто­ко­го. Про­слы­шав о кра­соте Чхун­хян, он тре­бу­ет, чтобы она по­сту­пила к нему на служ­бу. Пе­ре­кличка кисэн от­ли­ча­ется ра­бле­зи­ан­ской соч­но­стью: ве­ре­ни­цей про­хо­дят го­во­ря­щие имена — ба­рышни «Та­ин­ствен­ный ту­ман», «А­бри­ко­со­вый цвет» или «Реч­ная фе­я». Лишь Чхун­хян не от­зы­ва­ет­ся. Пред­став пе­ред ти­ра­ном, она осме­ли­ва­ется ему про­ти­во­сто­ять, утвер­ждая, что до­бро­де­тель­ная жен­щина не мо­жет слу­жить двум му­жьям, пусть даже она низ­кого про­ис­хо­жде­ния:

«Разве до­бро­де­тель, вер­ность имеют что-либо об­щее с по­ло­же­нием в об­ще­стве?»

Le Chant de la fidèle Chunhyang (Песнь о вер­ной Чхун­хян), пер. с кор. Чхве Микён и Жан-Но­эля Жют­те, Ка­дейан: Zulma, 1999; пе­ре­изд. Па­риж; Вёль-ле-Роз: Zulma, сер. «Z/a», 2025.

За эту дер­зость она под­вер­га­ется пыт­ке. Каж­дый удар пле­ти, об­ру­ши­ва­ю­щийся на неё, ста­но­вится по­во­дом для песни со­про­тив­ле­ния — скорб­ной ли­та­нии, в ко­то­рой она вновь утвер­ждает свою вер­ность. «Даже если меня убьют де­сять ты­сяч раз», — вос­кли­цает она, — «лю­бовь, жи­ву­щая в моём серд­це, лю­бовь, свя­зу­ю­щая шесть ты­сяч су­ста­вов мо­его те­ла, — эта лю­бовь не из­ме­нит­ся.»

О раз­вязке я не скажу ни­че­го, кроме то­го, что она счаст­ли­вая.

Торжество сердец над произволом власти

Песнь о вер­ной Чхун­хян охва­ты­вает всю со­ци­аль­ную лест­ницу ста­рого ре­жима — от выс­шей сту­пе­ни, на ко­то­рой стоит Монрён, до низ­шей, на ко­то­рой на­хо­дится Чхун­хян. Своим успе­хом она обя­зана то­му, что «осме­ли­лась вслух го­во­рить о лю­бви в той стра­не, где юные сердца за­ды­ха­лись под гнётом вла­сти» и где брак, дело рас­суд­ка, ре­шался хо­лод­но, без их уча­стия. Это ин­тим­ное тре­бо­ва­ние со­че­та­ется с по­ли­ти­че­ским об­ли­че­нием зло­упо­треб­ле­ний и кор­руп­ции, ца­рив­ших среди пра­ви­те­лей.

При­знаю, по­вест­во­ва­ние по­рой стра­дает от раз­лич­ных на­сло­е­ний, ко­то­рые оно по­ро­жда­ло; Bulletin critique du livre en français (Кри­ти­че­ский бюл­ле­тень фран­цуз­ской книги) от­ме­чает в нём «не­ко­то­рые не­со­об­раз­но­сти, не­лов­кие оправ­да­ния, […] на­ив­ность и сла­ща­вость». Од­на­ко, по­добно мор­ской ра­ко­ви­не, хра­ня­щей шум оке­а­на, оно сбе­ре­гает под всем этим «шё­пот и как бы при­глушён­ный огром­ный гул: ве­ли­кий бес­ко­неч­ный и мно­го­го­ло­сый глас» на­род­ных по­этов, по­ю­щих во­круг5Ци­ти­руя Ип­по­лита Тэна и его ве­ли­че­ствен­ную Фи­ло­со­фию ис­кус­ства.. Их тре­пет­ная ду­ша, их до­брые и чи­стые чув­ства про­не­сли это про­из­ве­де­ние сквозь ве­ка; они ожив­ляют его и по­ныне на боль­шом фе­сти­вале в Нам­во­не, где со­рев­ну­ются луч­шие мёнчхан (ма­стера пе­ни­я). Ли Ми­джон со­об­ща­ет, что не­ко­то­рые из них упраж­ня­ются с та­ким рве­ни­ем, «дабы до­ве­сти свой го­лос до со­вер­шен­ства вы­ра­зи­тель­но­сти, что до­хо­дят до то­го, что хар­кают кро­вью». Их жертва от­нюдь не на­прасна — пуб­лика встаёт и апло­ди­рует со сле­зами на гла­зах. И «эти слёзы со­вре­мен­ных зри­те­лей столь же тро­га­тель­ны, как не­взгоды и вос­со­еди­не­ние влю­блён­ных из вы­мысла».

Чи­тать да­лее
  • 9 min
Mappemonde mettant en évidence le Canada et la France.

Небесный потерпевший кораблекрушение: Эмиль Неллиган

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

«Не­л­ли­ган — ле­ген­да. Кве­бек­ский на­род сам по себе в не­ко­то­ром роде меч­та: во­об­ра­жа­е­мая, хотя и ре­аль­ная, не­опре­делён­ная, хотя и устой­чи­вая, и в ко­неч­ном счёте — кто зна­ет? — быть мо­жет, спасён­ная, а быть мо­жет, и по­гиб­шая. Между этими двумя ле­ген­дами су­ще­ствует связь.»

Вад­бон­кёр, Пьер. «Эмиль Не­л­ли­ган (1879–1941), по­эт», в En quelques traits (Не­сколь­кими штри­хами), Монре­аль: Fides, 1978.

Нужно ли на­по­ми­нать, что фран­ко-ка­над­ская сло­вес­ность на­счи­ты­вает едва два сто­ле­тия су­ще­ство­ва­ния и лишь не­давно вы­шла из мла­ден­че­ства? Ещё бед­ная ли­те­ра­тур­ными сла­ва­ми, она всё же об­ла­дает од­ной, об­раз­цово во­пло­ща­ю­щей её соб­ствен­ную юность. Эта слава — Эмиль Не­л­ли­ган1От­верг­ну­тые фор­мы:
Эмиль Ко­вар.: сем­на­дца­ти­лет­ний юно­ша, по­чти ребёнок. Но по тра­ги­че­скому из­вра­ще­нию есте­ствен­ного по­рядка в этом по­ры­ви­стом воз­ра­сте, ко­то­рый, по сло­вам Бос­сюэ, «ка­жется со­здан­ным лишь для ра­до­сти и на­сла­жде­ний» и «рас­пус­кает па­руса на­встречу на­де­жде», Не­л­ли­ган уже ни на что не на­де­ет­ся; он дрейфу­ет:

«Моя душа чер­на: живу где? и ку­да?
На­де­жды все за­ле­де­не­ли:
Я — Нор­ве­гия, где на­все­гда
Зла­тые не­беса ис­тле­ли.»

Не­л­ли­ган, Эмиль. Poésies complètes (Пол­ное со­бра­ние сти­хо­тво­ре­ний), пре­ди­сло­вия Клода Бо­со­лей и Луи Дан­те­на, Монре­аль: Typo, се­рия «Typo Poésie», 1998.

И не только в этих стро­ках, под вли­я­нием ми­молёт­ного разо­ча­ро­ва­ния, он ис­пы­ты­вает это уны­ние. Оно про­ни­зы­вает всё его Пол­ное со­бра­ние сти­хо­тво­ре­ний — бла­го­род­ные грёзы про­кля­того ан­ге­ла, остав­ше­гося чуж­дым ком­про­мис­сам, ко­то­рые на­вя­зы­вает жизнь.

Проклятый ангел

На зна­ме­ни­той фо­то­гра­фии этот ху­до­ща­вый школь­ник с блед­ным ли­цом и взлох­ма­чен­ными во­ло­сами за­во­ра­жи­вает сво­ими боль­шими влаж­ны­ми, без­дон­ными гла­зами — гла­за­ми, ко­то­рые ме­ня­лись, по­ни­ма­ли, гре­зи­ли. Он хо­дил с паль­ца­ми, ис­пач­кан­ными чер­ни­лами, в растрёпан­ном сюр­ту­ке, и при всём этом — с гор­дым ви­дом. «Стран­ный маль­чик», — го­во­рили од­ни; «не­много по­зёр», — счи­тали дру­гие. Но его гор­дость была лишь фа­са­дом, плохо скры­вав­шим об­острён­ную чув­стви­тель­ность, то пе­ре­пол­нен­ную вос­тор­гом, то ом­рачён­ную ди­кой и гроз­ной ме­лан­хо­ли­ей:

«То цар­ство горь­кого смеха и ярост­ной то­ски —
Себя по­этом знать и быть пред­ме­том пре­зи­ра­нья,
Иметь и сердце знать, но быть лишён­ным по­ни­ма­нья,
Лишь лун­ный свет да гром в часы ве­ли­кой му­ки!»

Не­л­ли­ган, Эмиль. Poésies complètes (Пол­ное со­бра­ние сти­хо­тво­ре­ний), пре­ди­сло­вия Клода Бо­со­лей и Луи Дан­те­на, Монре­аль: Typo, се­рия «Typo Poésie», 1998.

Окру­жа­ю­щее не­по­ни­ма­ние и но­чи, про­ведён­ные за ли­хо­ра­доч­ным со­чи­не­нием сти­хов, где «уже среди свер­ка­ю­щих черт без­умие по­ка­зы­вало свой от­вра­ти­тель­ный ко­готь»2Об­раз «от­вра­ти­тель­ного когтя» при­над­ле­жит Луи Дан­тену в его ста­тье «Эмиль Не­л­ли­ган и его твор­че­ство», вы­шед­шей се­мью вы­пус­ками в га­зете Les Débats (1902) и вскоре став­шей тем ми­фи­че­ским пре­ди­сло­вием (1903), ко­то­рое от­крыло не только од­ного из луч­ших по­этов фран­ко­языч­ной Ка­нады (Нел­ли­га­на), но и од­ного из её луч­ших эсте­тов (Дан­те­на)., в конце кон­цов преж­де­вре­менно по­до­рвали его здо­ро­вье. Он умер два­жды: сна­чала ин­тел­лек­ту­аль­ной смер­тью, или без­уми­ем, в де­вят­на­дцать лет; за­тем те­лес­ной смер­тью в пять­де­сят семь лет.

Смех и рыдания

Не­со­мнен­но, Не­л­ли­ган же­стоко стра­дал от этого не­по­ни­ма­ния. Он, меч­тав­ший только о Па­ри­же, утвер­ждал, что его стихи од­на­жды уле­тят ту­да, чтобы вер­нуться пре­крас­ной кни­гой. Та­кое че­сто­лю­бие, юно­ше­ское и пыл­кое, пред­став­ляло лёг­кую до­бычу для зло­на­ме­рен­ной кри­ти­ки. Са­мая ярост­ная атака по­сле­до­вала из Le Monde illustré из-под пера не­ко­его про­ез­жего жур­на­ли­ста в Монре­а­ле, Де Марши или Де Мар­ки, чьё имя ис­то­рия за­бы­ла. С дешёвой иро­нией и ме­лоч­ной узо­стью взгля­дов этот цен­зор вы­смеял ори­ги­наль­ность юно­ши, дойдя до то­го, что снис­хо­ди­тельно пред­ло­жил ему на­пи­сать «не­боль­шую дис­сер­та­цию про­стой про­зой», чтобы до­ка­зать свои до­сто­ин­ства, ко­варно до­ба­вив: «ибо мы по­ощряем мо­ло­дых пи­са­те­лей».

Уяз­влён­ный, Не­л­ли­ган не за­мед­лил от­ве­тить на па­мят­ном за­се­да­нии Монре­аль­ской ли­те­ра­тур­ной школы 26 мая 1899 го­да. В тот ве­чер, ли­цом к лицу со сво­ими ху­ли­те­ля­ми, этими «людьми с мрач­ными че­ла­ми, / Ко­то­рые пре­зи­рали [е­го] жизнь и от­тал­ки­вали [е­го] руку», юноша под­нял­ся. С раз­ве­ва­ю­щейся гри­вой во­лос, с пы­ла­ю­щим взгля­дом, он еди­ным ду­хом бро­сил свой хлёст­кий от­вет — «Ро­манс ви­на», при­вед­ший зал в ис­ступ­ле­ние. Это был од­но­вре­менно его три­умф и его про­ща­ние:

«Поют ко­ло­ко­ла; бла­го­ухает ве­чер…
Вино стру­ит­ся, ра­до­стью пол­но,
Я ве­сел так, что смех мой зво­нок, бес­пе­чен,
О! так я ве­сел — страш­но: вдруг за­ры­даю всё рав­но!»

Не­л­ли­ган, Эмиль. Poésies complètes (Пол­ное со­бра­ние сти­хо­тво­ре­ний), пре­ди­сло­вия Клода Бо­со­лей и Луи Дан­те­на, Монре­аль: Typo, се­рия «Typo Poésie», 1998.

«Золотой корабль»

Плод не­ве­ро­ят­ной ал­хи­мии, Не­л­ли­ган бли­зок к По своим ма­ка­бром, к Эре­диа че­кан­ным сло­гом, к Нервалю грёз­ными но­сталь­ги­я­ми, но также к Ро­ден­баху ту­ма­нами и к Шо­пену му­зы­кой ду­ши. Он с гор­до­стью куль­ти­ви­рует «свои нев­розы», при­зна­ва­ясь: «Я умру без­ум­ным… как Бод­лер». Под на­тис­ком на­вяз­чи­вого сно­ви­де­ния, вла­ды­че­ству­ю­щей идеи он устрем­ля­ется к аб­со­люту со «всем уси­ли­ем, всей кро­вью души», что за­став­ляет Луи Дан­тена ска­зать: «До­пус­кая, что че­ло­век и тво­ре­ние — лишь на­бро­сок, сле­дует утвер­ждать, что это на­бро­сок ге­ния».

Этот на­бро­сок ге­ния об­ла­дает пу­га­ю­щей яс­но­стью то­го, «кого древ­ние на­зы­вали по-ла­тин­ски „vates“ — про­ри­ца­тель, про­ви­дец, про­рок, по­эт, вдох­но­влён­ный бо­гами»3Клод Ля Ша­ри­те.. Роже Фур­нье вспо­ми­нает «ужас­ный мо­мент», ко­гда ху­дож­ник ви­дит свой ко­нец преж­де, чем его пе­ре­жить. Это пред­чув­ствие во­пло­ща­ется в «Зо­ло­том ко­ра­бле», его са­мом зна­ме­ни­том со­не­те. Не­л­ли­ган изоб­ра­жает там ве­ли­ко­ле­пие три­ум­фаль­ного ко­раб­ля, «вы­се­чен­ного из чи­стого зо­лота», плы­ву­щего по не­ве­до­мым мо­рям. Но эта слав­ная кар­тина су­ще­ствует лишь для то­го, чтобы быть уни­что­жен­ной. В тра­ги­че­ской раз­вязке ко­рабль на­тал­ки­ва­ется на риф и то­нет, остав­ляя лишь бо­га­тые об­лом­ки. Чи­та­тель с ужа­сом по­ни­мает то­гда, что речь идёт о са­мом по­эте, про­ро­че­ству­ю­щем о соб­ствен­ном ко­ра­бле­кру­ше­нии:

«Где серд­це? Где ко­рабль, по­ки­ну­тый дав­но?
Увы! В пу­чину грёз оно по­гру­же­но…»

Не­л­ли­ган, Эмиль. Poésies complètes (Пол­ное со­бра­ние сти­хо­тво­ре­ний), пре­ди­сло­вия Клода Бо­со­лей и Луи Дан­те­на, Монре­аль: Typo, се­рия «Typo Poésie», 1998.

Чи­тать да­лее
  • 8 min
Mappemonde mettant en évidence le Japon.

Часы до­суга: Философская прогулка с монахом Кэнко

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Жем­чу­жина ли­те­ра­туры от­шель­ни­че­ства, Часы до­суга (Tsurezure-gusa)1От­клонён­ные фор­мы:
Cahier des heures oisives (Тет­радь празд­ных ча­сов).
Variétés sur des moments d’ennui (Ва­ри­а­ции на мо­менты скуки).
Variétés sur des moments de désœuvrement (Ва­ри­а­ции на мо­менты без­де­лья).
Réflexions libres (Сво­бод­ные раз­мыш­ле­ния).
Écrit dans des moments d’ennui (На­пи­сан­ное в мо­менты скуки).
Propos des moments perdus (Речи утра­чен­ных мгно­ве­ний).
Les Herbes de l’ennui (Травы скуки).
Les Divers Moments de loisirs (Раз­но­об­раз­ные мо­менты до­суга).
Tsourézouré Gouça.
Tsure-dzure-gusa.
Tsouré-dzouré-gousa. — это вне­вре­мен­ное при­гла­ше­ние уло­вить ми­молёт­ную кра­соту ми­ра, прежде чем вы­сох­нет «роса на рав­ни­нах Адаси» и рас­се­ется «дым горы То­рибэ» (гл. VII)2Рав­нины Ада­си, рас­по­ло­жен­ные к се­ве­ро-за­паду от Ки­о­то, не­ко­гда слу­жили об­шир­ным клад­би­щем, где тела остав­ляли во вла­сти сти­хий. Гора То­рибэ, рас­по­ло­жен­ная на юго-вос­то­ке, была ме­стом кре­ма­ций.. Ав­тор, Урабэ Кэн­ко, или мо­нах Кэнко (1283–1350)3От­клонён­ные фор­мы:
Урабэ Канэё­си.
Ёсида Канэё­си.
Ёсида Кэн­ко.
Ёсида Кэн­н­ко.
на­сто­я­тель Кэн­ко.
мо­нах Кэн­ко.
пре­по­доб­ный Кэн­ко.
Кэнко-хоси.
Кэн­нко хо­си.
Кэнко-боси.
Кэнко бо­си., не был ни су­ро­вым ас­ке­том, ни даже на­бож­ным че­ло­ве­ком в уз­ком смысле этого сло­ва. Служа офи­це­ром гвар­дии при им­пе­ра­торе Го-У­да, он ре­шил при­нять мо­на­ше­ский по­стриг лишь по­сле смерти сво­его по­кро­ви­те­ля, и сде­лал это для то­го, чтобы на­блю­дать за со­вре­мен­ни­ками со сто­ро­ны. В эпо­ху, ко­гда «гру­би­яны из Канто», не­ве­же­ствен­ные во­ен­ные, ом­ра­чали двор «об­ра­зом жиз­ни, далёким от вся­кой че­ло­веч­но­сти, ско­рее близ­ким к зве­ри­ному» (гл. LXXX), Кэнко су­мел со­хра­нить глав­ное: древ­ний вкус.

«Кэнко […] — за­поз­да­лый клас­сик. […] его эссе на­по­ми­нают учти­вую бе­седу свет­ского че­ло­века и об­ла­дают той ви­ди­мо­стью про­стоты и лёг­ко­сти вы­ра­же­ния, ко­то­рые на са­мом деле яв­ля­ются пло­дом со­вер­шен­ного ис­кус­ства.

Для на­чала изу­че­ния древ­ней япон­ской ли­те­ра­туры не­льзя сде­лать луч­шего вы­бо­ра, чем Часы до­суга.»

Aston, William George. Littérature japonaise (Япон­ская ли­те­ра­тура), trad. de l’anglais par Henry Durand-Davray. Paris : A. Colin, coll. « Histoires des littératures », 1902. (На­ци­о­наль­ная биб­лио­тека Фран­ции (BnF)).

При вни­ма­тель­ном рас­смот­ре­нии этого про­из­ве­де­ния, бо­га­того при­зна­ни­я­ми, в Кэнко об­на­ру­жи­ва­ются две кон­трас­ти­ру­ю­щие лич­но­сти: ари­сто­крат и мо­нах. Он, без­услов­но, про­по­ве­дует буд­дийское от­ре­ше­ние, но при­знаёт­ся, что «че­ло­век, лишён­ный вкуса к лю­бов­ной жизни», был бы по­до­бен «хру­сталь­ной чаше без дна» (гл. III). Он кри­ти­кует при­вя­зан­ность к ма­те­ри­аль­ным бла­гам, но ис­пы­ты­вает «все­гда сер­деч­ный тре­пет» (гл. VIII), вспо­ми­ная уб­ран­ство двор­ца, де­тали ко­стю­мов или ве­ли­ко­ле­пие це­ре­мо­ний. Он по­ри­цает гру­бое пьян­ство, но при­знаёт, что бо­кал сакэ, раз­делён­ный между «близ­кими дру­зьями у огня» (гл. CLXXV) снеж­ной но­чью, — одна из пре­ле­стей су­ще­ство­ва­ния. Эти две грани его ха­рак­тера со­че­та­ют­ся, чтобы «со­здать тип хо­ло­стяка [по­ис­ти­не] сим­па­тич­но­го, ко­то­рый ста­но­вится ещё бо­лее та­ко­вым, ко­гда не­спешно раз­мыш­ля­ешь над мыс­лями и со­ве­тами столь глу­бо­кой муд­ро­сти, на­пол­ня­ю­щими бо́ль­шую часть его со­чи­не­ния», объ­яс­няет Ми­шель Ре­вон. Я счи­таю его ве­ли­чайшим мо­ра­ли­стом, са­мым гар­мо­нич­ным и чи­стым ду­хом Япо­нии.

Сущность дзуйхицу: Следовать капризу кисти

«Zuihitsu, «в­след за ки­стью» […]. Мо­нах Кэнко со­здал са­мую пре­крас­ную книгу в этом жан­ре. Это мой учи­тель. Я ез­дил в Ки­о­то, чтобы опла­кать ме­сто, где он жил. Один мо­нах провёл меня ту­да. […] “На­сто­я­тель Кэн­ко”, ска­зал он мне […], “это [цве­ты], ко­то­рые здесь!” Японцы по­добны вре­ме­нам го­да; всё воз­вра­ща­ется […] с ни­ми. Мы же по­добны ис­то­рии; всё уми­рает с на­ми.»

Quignard, Pascal. Petits Traités (Ма­лые трак­таты). Paris : Maeght, 1990 ; rééd. Paris : Gallimard, coll. « Folio », 1997.

Часы до­суга при­над­ле­жат к осо­бому ли­те­ра­тур­ному жанру дзуйхицу («в­след за ки­стью»)4От­клонён­ные фор­мы:
«Им­прес­си­о­нист­ская ли­те­ра­ту­ра».
«Сле­дуя за ки­стью».
«Сле­дуя ка­призу ки­сти».
«За­писи вслед за ки­стью».
«Смеси».
«Опыты».
«О­пыт вслед за ки­стью».
«О­пыт вслед за пе­ром».
«За­метки по те­че­нию пе­ра».
«По те­че­нию ки­сти».
«Да­вая волю ки­сти».
«По воле ки­сти».
Дзуй-хицу., к ко­то­рому японцы от­но­сят также Опыты Мон­те­ня. И это сбли­же­ние Кэнко с на­шим фран­цуз­ским дво­ря­ни­ном, бу­дучи при­выч­ным, не ста­но­вится ме­нее спра­вед­ли­вым. У обоих об­на­ру­жи­ва­ется этот вер­ный и тон­кий вкус, эта ме­лан­хо­лия, ни­ко­гда не пе­ре­хо­дя­щая в от­ча­я­ние, этот по­ис­тине гу­ма­ни­сти­че­ский эн­ту­зи­азм не столько к Ан­тич­но­сти, сколько к древ­ней до­бро­де­те­ли, и, на­ко­нец, это стрем­ле­ние изоб­ра­зить се­бя, изоб­ра­жая дру­гих. Ни­ка­кого стро­гого пла­на, ни­ка­кой си­сте­мы, ско­вы­ва­ю­щей дух; лишь ка­приз ки­сти, из ко­то­рого воз­ни­кает «бес­по­ря­док раз­мыш­ле­ний, анек­до­тов и мак­сим, на­бро­сан­ных как по­пало на бу­магу в те­че­ние [не­сколь­ких] лет, около 1335 года», сад впе­чат­ле­ний, где ди­кая трава со­сед­ствует с ред­ким цвет­ком. Зна­ме­ни­тый за­чин за­даёт тон этой ин­тел­лек­ту­аль­ной про­гул­ке:

«В часы до­суга (Tsurezure naru mama ni), с утра до ве­че­ра, пе­ред пись­мен­ным сто­лом я за­пи­сы­ваю без опре­делён­ного за­мысла без­де­ли­цы, чей ми­молёт­ный от­блеск про­но­сится в моём со­зна­нии. Стран­ные бред­ни!»

Urabe, Kenkô. Les Heures oisives (Часы до­суга) (Tsurezure-gusa), trad. du japonais par Charles Grosbois et Tomiko Yoshida. Paris : Gallimard, coll. « Connaissance de l’Orient. Série japonaise », 1987 ; rééd. partielle sous le titre Cahiers de l’ermitage (За­писки от­шель­ника) (préf. Zéno Bianu), Paris : Gallimard, coll. « Folio Sagesses », 2022.

Поэтика незавершённого

В сердце Ча­сов до­суга бьётся ще­мя­щее чув­ство эфе­мер­но­го. Для со­вре­мен­ного че­ло­века бег вре­мени чаще всего слу­жит ис­точ­ни­ком тре­во­ги; для Кэнко он — само усло­вие кра­со­ты. «Именно не­по­сто­ян­ство при­даёт цен­ность этому миру» (гл. VII), пи­шет он. Если бы наше су­ще­ство­ва­ние было веч­ным, по­э­зия мира тот­час бы ис­чез­ла. Из этой фи­ло­со­фии брен­но­сти про­ис­те­кает чи­сто япон­ская эсте­тика не­за­вер­шён­но­го, ко­то­рая пред­по­чи­тает пол­ноте луны си­я­ние за­во­лочён­ного све­тила на ущер­бе, а рас­пу­стив­ше­муся цветку — ле­пест­ки, ко­то­рые ве­тер уно­сит по­спеш­но, во­преки нам:

«Ка­ков бы ни был пред­мет, его со­вер­шен­ство — не­до­ста­ток. Оставьте вещи не­за­кон­чен­ны­ми, как они есть, не от­де­лы­вая: я найду в этом ин­те­рес и буду чув­ство­вать себя не­при­ну­ждён­но. Мне го­во­ри­ли: ко­гда строят им­пе­ра­тор­ский дво­рец, по обы­чаю остав­ляют одно ме­сто не­за­вер­шён­ным.»

Urabe, Kenkô. Les Heures oisives (Часы до­суга) (Tsurezure-gusa), trad. du japonais par Charles Grosbois et Tomiko Yoshida. Paris : Gallimard, coll. « Connaissance de l’Orient. Série japonaise », 1987 ; rééd. partielle sous le titre Cahiers de l’ermitage (За­писки от­шель­ника) (préf. Zéno Bianu), Paris : Gallimard, coll. « Folio Sagesses », 2022.

Уча нас то­му, что «со­жа­ле­ние об осы­па­ю­щихся цве­тах и об убы­ва­ю­щей луне» (гл. CXXXVII) тро­га­тель­нее, чем вос­хва­ле­ние их пол­ного рас­цве­та, Кэнко даёт нам не только урок по­э­ти­ки; бо­лее то­го, он да­рит нам уте­ше­ние.

Чи­тать да­лее
  • 7 min
Mappemonde mettant en évidence la Roumanie et l’Italie.

«Скорбные элегии» и «Понтийские послания», или Рим на берегах Чёрного моря

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Жил-был во вре­мена прав­ле­ния Ав­гу­ста че­ло­век, ко­то­рый мог счи­тать себя осчаст­лив­лен­ным судь­бой: Publius Ovidius Naso, име­ну­е­мый Ови­ди­ем. Мод­ный поэт в зо­ло­той век ла­тин­ской по­э­зии, lusor amorum (пе­вец лю­бви), его иг­ри­вое перо по­ко­рило Рим, а лёг­кость в сло­же­нии сти­хов гра­ни­чила с чу­дом: «я ста­рался пи­сать про­зой, но слова сами со­бой ло­жи­лись в раз­мер так точ­но, что всё на­пи­сан­ное мною ока­зы­ва­лось сти­хами». Бо­гат­ство, знат­ное про­ис­хо­жде­ние, про­слав­лен­ные дру­зья, дом подле Ка­пи­то­лия — ни­чего не не­до­ста­вало этому рим­скому всад­ни­ку, на­сла­ждав­ше­муся жиз­нью бо­лее обес­пе­чен­ной и ком­форт­ной, чем ко­гда-ли­бо.

И всё же од­на­жды утром 8 года на­шей эры, ко­гда Рим про­бу­дил­ся, по ули­цам раз­не­слась зло­ве­щая весть: лю­би­мец муз, ко­то­рому то­гда ис­пол­ни­лось пять­де­сят, только что от­был под им­пе­ра­тор­ским кон­во­ем. Не для зо­ло­той от­ставки на ка­ком-ни­будь бла­го­дат­ном по­бе­ре­жье, но для relegatio (с­сылки на по­се­ле­ние)1Relegatio (с­сылка на по­се­ле­ни­е), хотя и по­хо­дила на exilium (из­гна­ни­е), юри­ди­че­ски от него от­ли­ча­лась: она не влекла за со­бой ни по­тери гра­ждан­ства, ни кон­фи­ска­ции иму­ще­ства. Ови­дий, ко­то­рому была да­ро­вана ми­лость по этим двум пунк­там, за­бот­ливо уточ­нял, что лишь по зло­упо­треб­ле­нию его со­вре­мен­ники на­зы­вали его из­гнан­ни­ком: quippe relegatus, non exul, dicor in illo (го­во­рится не то, что я из­гнан, но только что со­слан). Но к чему со­блю­дать раз­ли­чие, ко­то­рое он де­лал только ради че­сти? Он сам от него осво­бо­дил­ся: a patria fugi victus et exul ego (я, по­бе­ждён­ный и бег­лец, вижу себя из­гнан­ным из оте­че­ства); exul eram (я был в из­гна­ни­и). в Томы2Ны­неш­няя Кон­станца в Ру­мы­нии., ле­дя­ное за­хо­лу­стье на крайнем ру­беже им­пе­рии, на не­го­сте­при­им­ных бе­ре­гах Чёр­ного мо­ря.3Про­ща­ясь в по­след­ний раз с Ка­пи­то­ли­ем, из­гнан­ник про­изнёс это про­ща­ние, ко­то­рое Гёте сде­лает своим в мо­мент соб­ствен­ного отъезда из Веч­ного го­ро­да: «Ве­ли­кие Бо­ги, оби­та­ю­щие в этом ав­гу­стейшем хра­ме, столь близ­ком к мо­ему до­му, и ко­то­рых мои глаза от­ныне больше не уви­дят; […] вы, ко­то­рых я дол­жен по­ки­нуть, […] осво­бо­дите ме­ня, молю вас, от не­на­ви­сти Це­за­ря; это един­ствен­ная ми­лость, ко­то­рую я прошу у вас, ухо­дя. Ска­жите этому бо­же­ствен­ному му­жу, ка­кое за­блу­жде­ние меня со­блаз­ни­ло, и дайте ему знать, что моя вина ни­ко­гда не была пре­ступ­ле­нием».

Тайна опалы

Ка­кова была при­чина этой relegatio без су­да, по един­ствен­ной воле Ав­гу­ста, и ка­кое осно­ва­ние имел этот пра­ви­тель ли­шить Рим и свой двор столь ве­ли­кого по­эта, чтобы за­то­чить его среди ге­тов? Этого не знают и ни­ко­гда не узна­ют. Ови­дий упо­ми­нает carmen et error (сти­хо­тво­ре­ние и не­осто­рож­ность), за­га­дочно нашёп­ты­вая:

«Ах! за­чем я уви­дел то, что не дол­жен был ви­деть? По­чему мои глаза стали ви­нов­ны­ми? По­че­му, на­ко­нец, по своей не­осто­рож­но­сти я узнал то, что ни­ко­гда не дол­жен был знать?»

Ови­дий. Les Élégies d’Ovide pendant son exil [t. I, Élégies des Tristes] (Эле­гии Ови­дия во время его из­гна­ния [т. I, Скорб­ные эле­ги­и]), пер. с лат. Жан Ма­рен де Кер­вийар. Па­риж: д’У­ри-сын, 1723.

Если «На­ука лю­бви», опуб­ли­ко­ван­ная де­ся­ти­ле­тием ра­нее, была carmen или офи­ци­аль­ным пред­ло­гом, то error или ис­тин­ная вина остаётся за­гад­кой, за­пе­ча­тан­ной в мо­гиле по­эта:

«Пре­ступ­ле­ние Ови­дия не­со­мненно за­клю­ча­лось в том, что он уви­дел не­что по­стыд­ное в се­мье Ок­та­вия […]. Учё­ные мужи не ре­ши­ли, ви­дел ли он Ав­гу­ста с юным маль­чи­ком […]; или ви­дел ка­ко­го-то ко­ню­шего в объ­я­тиях им­пе­ра­трицы Ли­вии, на ко­то­рой этот Ав­густ же­нил­ся, ко­гда она была бе­ре­менна от дру­го­го; или ви­дел этого им­пе­ра­тора Ав­гу­ста, за­ня­того со своей до­че­рью или внуч­кой; или, на­ко­нец, ви­дел этого им­пе­ра­тора Ав­гу­ста, де­ла­ю­щего не­что худ­шее, torva tuentibus hircis [под ко­сыми взгля­дами коз­лов].»

Воль­тер. Œuvres complètes de Voltaire, vol. 45B, […] D’Ovide, de Socrate […] (Пол­ное со­бра­ние со­чи­не­ний Воль­те­ра, т. 45B, […] Об Ови­дии, о Со­крате […]). Окс­форд: Voltaire Foundation, 2010.

За­бу­дем же ги­по­те­зы, столь же мно­го­чис­лен­ные, сколь и стран­ные, тех, кто во что бы то ни стало хо­чет раз­га­дать тайну двух ты­ся­че­ле­тий. До­ста­точно знать, что в му­ках из­гна­ния, в ры­да­ниях оди­но­че­ства Ови­дий не нашёл иного при­бе­жи­ща, кроме своей по­э­зии, и что он упо­тре­бил её це­ли­ком на то, чтобы уми­ло­сти­вить им­пе­ра­то­ра, чью злобу он на­влёк на се­бя. «Боги ино­гда поз­во­ляют себя уми­ло­сти­вить», — го­во­рил он се­бе. От­сюда ро­ди­лись «Скорб­ные эле­гии» (Tristia)4От­верг­ну­тые фор­мы:
Les Cinq Livres des Tristes (Пять книг скорб­ных эле­гий).
Tristium libri quinque (V).
De Tristibus libri quinque (V). и «Пон­тийские по­сла­ния» (Epistulæ ex Ponto)5От­верг­ну­тые фор­мы:
Lettres du Pont (Письма с Пон­та).
Élégies écrites dans la province de Pont (Эле­гии, на­пи­сан­ные в про­вин­ции Пон­т).
Les Quatre Livres d’épîtres écrites dans la province de Pont (Че­тыре книги по­сла­ний, на­пи­сан­ных в про­вин­ции Пон­т).
Ponticæ epistolæ.
De Ponto libri quatuor (IV)..

Хроника вечной зимы: Драма Том

Эле­гии Ови­дия пе­ри­ода из­гна­ния — это днев­ник че­ло­ве­ка, по­те­рян­ного вдали от своих близ­ких, вдали от ци­ви­ли­за­ции, чьим наи­бо­лее лю­без­ным пред­ста­ви­те­лем он не­ко­гда был; дол­гий плач, об­ра­щён­ный к су­пру­ге, к дру­зьям, остав­шимся в Ри­ме, и к не­умо­ли­мой вла­сти, от ко­то­рой он тщетно ждёт ми­ло­сер­дия. Томы пред­стают в них как «зем­ля, пол­ная го­речи», вечно из­би­ва­е­мая вет­рами и гра­дом веч­ной зи­мы, где даже ви­но, «ока­ме­нев­шее от хо­лода», за­сты­вает во льду, ко­то­рый при­хо­дится ру­бить то­по­ром. Поэт чув­ствует себя там аб­со­лют­ным чу­же­зем­цем; уз­ни­ком, ра­зу­чи­ва­ю­щимся го­во­рить по-ла­тыни среди вар­вар­ских слов и ужас­ных кри­ков ге­тов:

«они об­ща­ются друг с дру­гом на язы­ке, ко­то­рый им общ; но я могу объ­яс­ниться только же­стами и зна­ка­ми; я счи­та­юсь здесь вар­ва­ром, и [эти] дерз­кие геты сме­ются над ла­тин­скими сло­ва­ми.»

Ови­дий. Les Élégies d’Ovide pendant son exil [t. I, Élégies des Tristes] (Эле­гии Ови­дия во время его из­гна­ния [т. I, Скорб­ные эле­ги­и]), пер. с лат. Жан Ма­рен де Кер­вийар. Па­риж: д’У­ри-сын, 1723.

Перед лицом невзгод

Где Ови­дий чер­пал му­же­ство, не­об­хо­ди­мое для то­го, чтобы вы­но­сить столь же­сто­кие не­взго­ды? В пись­ме:

«[Е­сли вы] спро­сите ме­ня, что я здесь де­лаю, я вам ска­жу, что за­ни­ма­юсь на­у­ка­ми, на вид до­вольно бес­по­лез­ны­ми, но ко­то­рые тем не ме­нее имеют для меня свою поль­зу; и если бы они слу­жили только то­му, чтобы за­ста­вить меня за­быть мои не­сча­стья, это было бы не­ма­лым пре­иму­ще­ством: слиш­ком счаст­лив я, если, воз­де­лы­вая столь бес­плод­ное по­ле, я из­влеку из него хотя бы ка­кой-то плод.»

Ови­дий. Les Élégies d’Ovide pendant son exil, t. II, Élégies pontiques (Эле­гии Ови­дия во время его из­гна­ния, т. II, Пон­тийские эле­ги­и), пер. с лат. Жан Ма­рен де Кер­вийар. Па­риж: д’У­ри, 1726.

Впро­чем, преж­ний рим­ский денди не ис­чез пол­но­стью: изя­ще­ство, изыс­кан­ные обо­ро­ты, срав­не­ния бо­лее остро­ум­ные, чем осно­ва­тель­ные, со­хра­ня­ют­ся, по­рой до из­быт­ка. Уже Квин­ти­лиан счи­тал его ме­нее за­ня­тым соб­ствен­ными не­сча­стья­ми, чем amator ingenii sui (в­лю­блён­ным в соб­ствен­ный ге­ний). По сло­вам Се­не­ки-стар­ше­го, Ови­дий знал «то, что было из­бы­точ­ным в его сти­хах», но ми­рился с этим: «Он го­во­рил, что лицо ино­гда ста­но­вится на­много кра­си­вее бла­го­даря ро­динке». Это по­сто­ян­ство в при­да­нии не­ко­то­рого изящ­ного обо­рота своим мыс­лям, не­кой «родинки», на фран­цуз­ский ма­нер — «можно по­чти ска­зать, что он ро­дился среди нас», от­ме­чает пе­ре­вод­чик Жан Ма­рен де Кер­вийар — яв­ля­ется по­след­ней пе­ча­тью его лич­но­сти, от­кры­тым от­ка­зом поз­во­лить уда­ле­нию от сто­лицы уни­что­жить ху­дож­ни­ка. И по­сле того как он столь ча­сто опи­сы­вал эту удалён­ность как не­кий род смер­ти, он в конце кон­цов на­хо­дит Рим на бе­ре­гах Чёр­ного мо­ря, за­клю­чая: «стра­на, где судьба меня по­ме­сти­ла, должна за­ме­нить мне Рим. Моя не­счаст­ная муза до­воль­ству­ется этим те­ат­ром […]: та­кова до­брая воля мо­гу­ще­ствен­ного Бо­га.»6Бо­лее сми­рив­ший­ся, чем ре­ши­тель­ный, он не до­шёл до то­го, чтобы на­чер­тать на при­то­локе своей две­ри, как это сде­лает Гю­го, EXILIUM VITA EST (ИЗ­ГНА­НИЕ — ЭТО ЖИЗНЬ или ЖИЗНЬ — ЭТО ИЗ­ГНА­НИ­Е).

Чи­тать да­лее
  • 35 min
Mappemonde mettant en évidence le Japon.

Сказать несказанное: Хи­ро­си­ма: лет­ние цветы Хара Тамики

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

В ис­то­рии че­ло­ве­че­ства есть со­бы­тия, ко­то­рые, ка­жет­ся, от­ме­чают пре­дел то­го, что мо­жет вы­ра­зить язык. Раз­вер­за­ется без­дна, и сло­ва, ни­чтож­ные, словно от­сту­пают пе­ред ужа­сом. Хи­ро­сима — одна из та­ких бездн. И всё же пе­ред ли­цом не­ска­зан­ного не­ко­то­рые по­чув­ство­вали на­сто­я­тель­ный долг сви­де­тель­ство­вать — не для то­го, чтобы объ­яс­нить, но чтобы не поз­во­лить мол­ча­нию за­вер­шить дело раз­ру­ше­ния. В пер­вых ря­дах этих стра­жей стоит Хара Та­мики (1905–1951), вы­жив­ший, чьи рас­ска­зы, со­бран­ные под на­зва­нием Хи­ро­си­ма: лет­ние цветы, со­став­ляют один из осно­во­по­ла­га­ю­щих ак­тов то­го, что кри­тика на­зовёт «ли­те­ра­ту­рой атом­ной бом­бы» (гэн­баку бун­гаку)1«Ли­те­ра­тура атом­ной бом­бы» обо­зна­чает про­из­ве­де­ния, ро­ждён­ные трав­мой 1945 го­да. Со­здан­ный вы­жив­ши­ми, та­кими как Хара Та­мики и Ота Ёко, этот жанр дол­гое время «счи­тался вто­ро­сте­пен­ным, ло­каль­ным, до­ку­мен­таль­ным» ли­те­ра­тур­ными кру­га­ми. Его сила за­клю­ча­ется именно в по­пытке во­про­шать «пре­делы язы­ка, его пре­врат­но­сти, его не­до­статки» пе­ред ли­цом ужаса и в то же время в стрем­ле­нии их вос­пол­нить, как под­чёр­ки­вает Ка­трин Пен­ге.
От­верг­ну­тые фор­мы:
Ли­те­ра­тура ато­ма.
Гэм­баку бун­гаку.. Три­ло­гия «ми­ра, ко­то­рый не пе­ре­стаёт го­реть»2Forest, Philippe, « Quelques fleurs pour Hara Tamiki » (Не­сколько цве­тов для Хара Та­ми­ки), цит. соч., про­из­ве­де­ние — со­сто­я­щее из Пре­лю­дии к раз­ру­ше­нию (Кайм­эцу но дзёкёку), Лет­них цве­тов (Нацу но хана) и Руин (Хайкё кара) — по­вест­вует в трёх вре­ме­нах о до, во время и по­сле.

Письмо взрыва

Для Галы Ма­рии Фол­лако стиль Хара — это не стиль вы­ве­рен­ного пись­ма: это «нис­хо­жде­ние в хруп­кую пси­хику от­ча­яв­ше­гося че­ло­века», столк­нув­ше­гося с ужа­са­юще изу­ро­до­ван­ны­ми, по­чти не­узна­ва­е­мыми пейза­жа­ми, где ему ка­жется не­воз­мож­ным отыс­кать следы своей жиз­ни, ка­кой она была не­сколь­кими мгно­ве­ни­ями ра­нее. Его разо­рван­ное пись­мо, по­гру­жа­ю­щее чи­та­теля в тре­вогу и смя­те­ние, имеет де­ко­ра­цией саму Хи­ро­симу в лохмо­тьях, «ис­чез­нув­шую, не оста­вив сле­дов — если не счи­тать сво­его рода плос­кого слоя об­лом­ков, пеп­ла, ис­корёжен­ных, про­лом­лен­ных, изъеден­ных ве­щей», если ис­поль­зо­вать слова Ро­бера Гийе­на, пер­вого фран­цуза на ме­сте со­бы­тий. На этом по­лотне за­пу­сте­ния Хара про­еци­рует то об­рывки пре­рван­ных су­ще­ство­ва­ний, то фраг­менты па­мя­ти, за­пол­ня­ю­щие пу­стоты разо­рван­ной ре­аль­но­сти.

Эта де­кон­струк­ция до­сти­гает сво­его апо­гея в по­э­ти­че­ских встав­ках, где Хара при­бе­гает к осо­бой форме япон­ского языка — ка­та­ка­не, обычно пред­на­зна­чен­ной для ино­стран­ных слов, — словно при­выч­ный язык стал не­при­год­ным:

«Свер­ка­ю­щие об­ломки
/ тя­нутся об­шир­ным пейза­жем
Свет­лый пе­пел
Кто эти со­ж­жён­ные тела с со­дран­ной пло­тью?
Стран­ный ритм мёрт­вых че­ло­ве­че­ских тел
Всё это су­ще­ство­ва­ло?
Всё это могло су­ще­ство­вать?
Мгно­ве­ние — и остаётся обо­дран­ный мир»

Hara, Tamiki, Hiroshima : fleurs d’été : récits (Хи­ро­си­ма: лет­ние цве­ты: рас­ска­зы), пер. с япон­ского Бри­джит Ал­лиу, Ка­рин Шено и Роз-Мари Ма­ки­но-Фай­оль, Арль: Actes Sud, се­рия «Babel», 2007.

В то время как Ха­ра, вну­три пе­кла, пре­тер­пе­вал это дан­тов­ское зре­ли­ще, по­трясён­ные ин­тел­лек­ту­алы на дру­гом конце света пы­та­лись осмыс­лить со­бы­тие. 8 ав­гу­ста 1945 года Аль­бер Камю пи­сал в Combat: «ме­ха­ни­че­ская ци­ви­ли­за­ция только что до­стигла своей по­след­ней сте­пени ди­ко­сти. В бо­лее или ме­нее близ­ком бу­ду­щем придётся вы­би­рать между кол­лек­тив­ным са­мо­убийством и ра­зум­ным ис­поль­зо­ва­нием на­уч­ных за­во­е­ва­ний. А пока поз­во­ли­тельно ду­мать, что есть не­ко­то­рая не­при­стойность в том, чтобы так празд­но­вать от­кры­тие, ко­то­рое прежде всего ста­вит себя на службу са­мой чу­до­вищ­ной яро­сти раз­ру­ше­ния, ка­кую ко­гда-либо про­яв­лял че­ло­век»3Ре­дак­ци­он­ная ста­тья Камю была опуб­ли­ко­вана на пер­вой по­лосе га­зеты Combat всего че­рез два дня по­сле бом­бар­ди­ровки и до бом­бар­ди­ровки На­га­са­ки. Она пред­ла­гает точ­ную про­ти­во­по­лож­ность ре­ак­ции боль­шой ча­сти прес­сы, та­кой как Le Monde, ко­то­рая в тот же день оза­гла­вила «На­уч­ная ре­во­лю­ци­я». Идя на­пе­ре­кор эн­ту­зи­азму эпо­хи, Камю утвер­жда­ется как один из са­мых бы­стрых и са­мых яс­ных умов в мо­мент на­ступ­ле­ния ядер­ной эры.. Хара не фи­ло­соф­ству­ет, он по­ка­зы­ва­ет; и то, что он по­ка­зы­ва­ет, — это именно эта «ярость раз­ру­ше­ния», во­ткну­тая как лез­вие в саму плоть лю­дей.

Несколько цветов на самой обширной из могил

Цен­траль­ный рас­сказ, Лет­ние цветы, от­кры­ва­ется ин­тим­ным тра­у­ром: «Я вы­шел в го­род и ку­пил цве­ты, так как ре­шил пойти на мо­гилу моей жены». Для Хара ко­нец света уже на­чался го­дом ра­нее. Он по­те­рял свою же­ну, Са­даэ — са­мого до­ро­гого его сердцу че­ло­века — и с ней са­мые чи­стые ра­до­сти этой жиз­ни. Ка­та­строфа 6 ав­гу­ста 1945 го­да, та­ким об­ра­зом, не яв­ля­ется раз­ры­вом, воз­ник­шим из не­бы­тия, но чу­до­вищ­ным уси­ле­нием лич­ной дра­мы, ко­то­рая сме­ши­ва­ется с кол­лек­тив­ной дра­мой жертв атом­ной бомбы и в ко­неч­ном счёте па­ра­док­сально ста­но­вится смыс­лом су­ще­ство­ва­ния, не­от­лож­но­стью вы­ска­зы­ва­ния. «“Я дол­жен всё это за­пи­сать”, — ска­зал я себе», да­вая себе му­же­ство про­жить ещё не­сколько лет. Его письмо — уже не про­сто плач среди ру­ин; оно пре­вра­ща­ется в ме­мо­риал Хи­ро­си­мы, не­сколько цве­тов, воз­ло­жен­ных на­вечно на са­мую об­шир­ную из мо­гил; в акт со­про­тив­ле­ния также про­тив мол­ча­ния, будь оно на­вя­зано цен­зу­рой аме­ри­кан­ских ок­ку­па­ци­он­ных сил4По­сле ка­пи­ту­ля­ции 1945 года аме­ри­кан­ские ок­ку­па­ци­он­ные вла­сти уста­но­вили Прес­с-ко­декс, ко­то­рый на не­сколько лет за­пре­тил рас­про­стра­не­ние слиш­ком от­кро­вен­ной ин­фор­ма­ции и сви­де­тельств о по­след­ствиях бом­бар­ди­ро­вок, та­ким об­ра­зом за­дер­жи­вая пуб­ли­ка­цию мно­гих про­из­ве­де­ний, в том числе про­из­ве­де­ний Ха­ра. «Стра­дать в мол­ча­нии, сле­до­ва­тельно», — ре­зю­ми­рует пси­хо­лог Найла Ши­дьяк в своей книге Пись­мо, ко­то­рое ис­це­ляет, ко­то­рая по­свя­щает це­лую главу Ха­ра. или ро­ждено дис­кри­ми­на­цией по от­но­ше­нию к «о­блучён­ным» (хибакуся), чьи стиг­маты по­ро­ждали страх и от­тор­же­ние.

Молчание мёртвых, молчание Бога

Но эта мис­сия, ко­то­рая под­дер­жи­вала его жизнь, в конце кон­цов раз­да­вила его. В 1951 году он под­пи­сы­вает про­щаль­ную за­пис­ку, пре­сле­ду­е­мый при­зра­ком но­вой Хи­ро­симы с на­ча­лом Ко­рейской вой­ны: «Те­перь для меня на­стало время ис­чез­нуть в не­ви­ди­мом, в веч­но­сти за пре­де­лами». Вскоре по­сле этого он бро­са­ется под по­езд. Его по­след­ний жест, как на­пи­шет но­бе­лев­ский ла­у­реат Оэ Кэн­дза­бу­ро, был по­след­ним кри­ком про­те­ста «про­тив сле­пой глу­по­сти че­ло­ве­че­ского рода».

Ко­гда го­лоса сви­де­те­лей умол­ка­ют, па­мять на­хо­дит убе­жище в пред­ме­тах, ко­то­рые пре­ступ­ле­ние оста­вило по­сле се­бя. Де­ся­ти­ле­ти­ями позже именно с этой ма­те­ри­аль­ной па­мя­тью стал­ки­ва­ется свя­щен­ник Ми­шель Куа во время сво­его ви­зита в му­зей атом­ной бом­бы. Его по­ра­жает ви­де­ние «ча­сов, ма­ят­ни­ко­вых ча­сов, бу­диль­ни­ков», их стрелки на­вечно за­стыли на 8:15: «Время оста­нов­лено». Этот за­хва­ты­ва­ю­щий об­раз, воз­мож­но, са­мая точ­ная ме­та­фора уси­лия Хара кри­стал­ли­зо­вать ро­ко­вое мгно­ве­ние. Именно этот об­раз вдох­но­вит Куа на ла­пи­дар­ную по­эму в со­вер­шен­ном ре­зо­нансе с Хи­ро­си­ма: лет­ние цветы:

«Пре­рван­ный, стёр­тый на­род
/ прах
/ тень
/ ночь
/ не­бы­тие
Мол­ча­ние мёрт­вых
Мол­ча­ние Бога

По­чему вы мол­чи­те, мёрт­вые? Я хочу услы­шать ваш го­лос!
Кричите!
Вопите!
Ска­жите нам, что это не­спра­вед­ли­во!
Ска­жите нам, что мы без­ум­ны! […]
НАД ХИ­РО­СИ­МОЙ НОЧЬ»

Quoist, Michel, À cœur ouvert (С от­кры­тым серд­цем), Па­риж: Les Éditions ouvrières, 1981.

Чи­тать да­лее
  • 7 min
Mappemonde mettant en évidence le Japon.

Заря средневековой Японии в её эпосах

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Мир­ный пе­риод Хэйан (794-1185) за­вер­шился в пла­мени по­жа­ра. По ито­гам битв ред­кост­ной же­сто­ко­сти два со­пер­ни­ча­ю­щих до­ма, Тайра и Ми­на­мо­то, по­очерёдно от­тес­нили при­двор­ную ари­сто­кра­тию, не рас­по­ла­гав­шую ни до­ста­точ­ной ар­ми­ей, ни по­ли­ци­ей, и спро­во­ци­ро­вали на­ступ­ле­ние фе­о­даль­ного ре­жи­ма. Так на­чи­на­ется япон­ское Сред­не­ве­ко­вье. Этот пе­риод по­тря­се­ний был та­ков, что «при­шлось бы ис­кать в не­мец­ком Сред­не­ве­ко­вье, чтобы найти по­доб­ную смуту».

С чётками в руке и мечом у пояса

Из этой су­ма­тохи ро­ди­лись «во­ин­ские ска­за­ния» (gunki monogatari) — му­же­ствен­ные по­вест­во­ва­ния, пол­ные «убийств», «чу­дес­ных рат­ных по­дви­гов» и «долго го­то­вив­шихся мще­ний» — «ис­точ­ник сму­ще­ния и бес­по­койства для ис­то­ри­ков». Их функ­ция бы­ла, впро­чем, ме­нее ли­те­ра­тур­ной, в том смыс­ле, как мы это по­ни­ма­ем, чем ме­мо­ри­аль­ной и ду­хов­ной: речь шла прежде всего о том, чтобы «успо­ко­ить […] души во­и­нов, пав­ших в сра­же­ниях» и, для вы­жив­ших, «ис­кать смысл в ха­о­ти­че­ских со­бы­ти­ях, по­ло­жив­ших ко­нец преж­нему по­рядку». Эта функ­ция воз­ла­га­лась на «мо­на­хов с бива» (biwa hōshi или biwa bōzu), сле­пых ска­зи­те­лей. По­доб­ные на­шим тру­ба­ду­рам бы­лых времён, они стран­ство­вали по стра­не, на­пев­ным го­ло­сом де­кла­ми­руя по­двиги про­шло­го. Об­лачён­ные в мо­на­ше­ское оде­я­ние, не­со­мнен­но, чтобы по­ста­вить себя под за­щиту хра­мов и мо­на­сты­рей, они ак­ком­па­ни­ро­вали себе на своей че­тырёх­струн­ной лют­не, бива1«Ро­ждён­ный в цар­стве Пер­сии и его при­гра­нич­ных ре­гио­нах, бива рас­про­стра­нился в Вос­точ­ной Азии вдоль Шёл­ко­вого пу­ти. Усо­вер­шен­ство­ван­ный в Ки­тае, он до­стиг япон­ского ар­хи­пе­лага около VIII века». Hyōdō, Hiromi, «Les moines joueurs de biwa (biwa hōshi) et Le Dit des Heike» («­Мо­на­хи-ис­пол­ни­тели на бива (бива хоси) и “Ска­за­ние о доме Тайра”») в Brisset, Claire-Akiko, Brotons, Arnaud и Struve, Daniel (ред.), op. cit., ак­корды ко­то­рой под­чёр­ки­вали ме­лан­хо­лию по­вест­во­ва­ния.

В сердце ре­пер­ту­а­ра, ко­то­рый эти ар­ти­сты пе­ре­да­вали от учи­теля к уче­ни­ку, осно­во­по­ла­га­ю­щая три­ло­гия про­сле­жи­вает бра­то­убийствен­ную борь­бу, вверг­нув­шую ар­хи­пе­лаг в но­вую эру: Ска­за­ние о го­дах Хо­гэн (Hōgen monogatari)2От­верг­ну­тые фор­мы:
Récit des troubles de l’ère Hogen (Рас­сказ о сму­тах эры Хо­гэн).
La Chronique des Hogen (Хро­ника го­дов Хо­гэн).
Récit de l’ère Hōgen (Рас­сказ об эре Хо­гэн).
Histoire de la guerre de l’époque Hôgen (Ис­то­рия войны эпохи Хо­гэн).
Hôghen monogatari.
Hôghenn monogatari., Ска­за­ние о го­дах Хэйдзи (Heiji monogatari)3От­верг­ну­тые фор­мы:
Épopée de la rébellion de Heiji (Эпо­пея мя­тежа Хэйдзи).
La Chronique des Heigi (Хро­ника го­дов Хэйги).
Récit de l’ère Heiji (Рас­сказ об эре Хэйдзи).
Récits de la guerre de l’ère Heiji (Рас­сказы о войне эры Хэйдзи).
Heïdji monogatari.
Heizi monogatari., и са­мое про­слав­лен­ное из всех, Ска­за­ние о доме Тайра (Heike monogatari)4От­верг­ну­тые фор­мы:
Le Dit des Heikke (Ска­за­ние о Хэйкэ).
L’Aventure d’Heike (При­клю­че­ния Хэйкэ).
Histoire des Heike (Ис­то­рия Хэйкэ).
Contes du Heike (Сказки Хэйкэ).
Contes des Heike (Сказки о Хэйкэ).
La Chronique des Heiké (Хро­ника дома Тайра).
La Chronique de Heiké (Хро­ника о доме Тайра).
Chroniques du clan Heike (Хро­ники клана Хэйкэ).
La Geste de la maison des Héï (Де­я­ния дома Хэй).
Geste de la famille des Hei (Де­я­ния се­мьи Хэй).
Histoire de la famille des Hei (Ис­то­рия се­мьи Хэй).
Histoire de la famille Heiké (Ис­то­рия се­мьи Хэйкэ).
Histoire de la maison des Taira (Ис­то­рия дома Тайра).
Histoire de la famille des Taïra (Ис­то­рия се­мьи Тайра).
Récit de l’histoire des Taira (Рас­сказ об ис­то­рии Тайра).
Roman des Taira (Ро­ман о Тайра).
La Geste des Taïra (Де­я­ния Тайра).
Feike no monogatari.. Пер­вые два, хотя они мо­гут по­ка­заться про­за­и­че­ски­ми, опи­сы­вая, как Тайра и Ми­на­мото по­сте­пенно про­ни­кают в во­ен­ную власть вплоть до при­об­ре­те­ния ре­ша­ю­щего вли­я­ния на дела дво­ра, тем не ме­нее под­го­тав­ли­вают гря­ду­щую драму и уже таят в себе эту «чув­стви­тель­ность к эфе­мер­но­му» (mono no aware), ко­то­рая найдёт в Ска­за­нии о доме Тайра своё наи­бо­лее со­вер­шен­ное вы­ра­же­ние:

«Мир, где живём,
Имеет су­ще­ство­ва­ния столько же,
Сколько луч лу­ны,
Что от­ра­жа­ется в во­де,
За­черп­ну­той в гор­сти ру­ки.»

Le Dit de Hôgen ; Le Dit de Heiji (Ска­за­ние о го­дах Хо­гэн; Ска­за­ние о го­дах Хэйдзи), пер. с япон­ского Рене Си­фе­ра, Па­риж: Publications orientalistes de France, 1976; пе­ре­изд. Ла­грасс: Verdier, колл. «Verdier poche», 2007.

Непостоянство как судьба

Мо­ну­мен­таль­ное про­из­ве­де­ние, на­сто­я­щая Энеида меж­до­усоб­ных рас­прей и оже­сточён­ных войн, раз­ди­рав­ших два до­ма, куль­ми­на­цией ко­то­рых стала битва при Дан-но-ура (25 ап­реля 1185 го­да), Ска­за­ние о доме Тайра тем не ме­нее ра­ди­кально от­хо­дит от за­пад­ной тра­ди­ции. Вме­сто того чтобы от­кры­вать­ся, на ма­нер Вер­ги­лия, сло­вами arma virumque (о­ру­жие и муж), япон­ская хро­ника с пер­вой же строки на­по­ми­нает о «не­по­сто­ян­стве всех ве­щей»: «Гор­дец, ко­неч­но, не длится дол­го, со­всем как сон ве­сен­ней ночи». Пер­со­на­жи, ве­ли­кие или скром­ные, все увле­чены од­ним и тем же во­до­во­ро­том, на­глядно ил­лю­стри­руя, что, по фор­муле Бос­сюэ:

«Придёт вре­мя, ко­гда этого че­ло­ве­ка, ко­то­рый ка­жется вам столь ве­ли­ким, не бу­дет бо­лее, ко­гда он бу­дет как ди­тя, ко­то­рому ещё пред­стоит ро­дить­ся, ко­гда он бу­дет ни­чем. […] Я пришёл лишь для то­го, чтобы по­пол­нить чис­ло, да и не было во мне ну­жды; […] ко­гда я смотрю вбли­зи, мне ка­жет­ся, что это сон — ви­деть себя здесь, и что всё, что я ви­жу, — лишь тщет­ные при­зра­ки: Præterit enim figura hujus mundi (Ибо про­хо­дит об­раз мира се­го)51 Кор 7,31 (La Bible : traduction officielle liturgique (Биб­лия: офи­ци­аль­ный ли­тур­ги­че­ский пе­ре­вод)).».

Bossuet, Jacques Bénigne, Œuvres complètes (Пол­ное со­бра­ние со­чи­не­ний), т. IV, Па­риж: Lefèvre; Firmin Didot frères, 1836.

Та­ким об­ра­зом, Ска­за­ние о доме Тайра упо­доб­ля­ется не­пре­рыв­ной про­по­ве­ди, где все пе­ри­пе­тии жизни ге­роев слу­жат ил­лю­стра­цией этого за­кона не­по­сто­ян­ства (муцзё) и тщеты че­ло­ве­че­ской сла­вы. Слу­чай Тайра-но Та­да­нори (1144-1184) в этом от­но­ше­нии по­ка­за­те­лен. За­стиг­ну­тый вра­гом врас­плох, он одо­ле­вает сво­его про­тив­ни­ка, но ка­кой-то слуга по­след­него вме­ши­ва­ется и от­се­кает ему пра­вую руку у са­мого лок­тя. Зная, что ко­нец пришёл, Та­да­нори по­во­ра­чи­ва­ется на за­пад и твёр­дым го­ло­сом де­сять раз взы­вает к Буд­де, прежде чем быть обез­глав­лен­ным. При­вя­зан­ная к его кол­ча­ну, на­хо­дят эту про­щаль­ную по­э­му:

«Унесён­ный тьмой,
Я оста­нов­люсь под
Вет­вями де­ре­ва.
Только цветы
При­мут меня этим ве­че­ром.»

Hoffmann, Yoel, Poèmes d’adieu japonais : anthologie commentée de poèmes écrits au seuil de la mort (Япон­ские про­щаль­ные сти­хи: ком­мен­ти­ро­ван­ная ан­то­ло­гия сти­хов, на­пи­сан­ных на по­роге смерти), пер. с ан­глийского Аньес Ро­зен­блюм, Ма­ла­кофф: A. Colin, 2023.

Неоднозначное наследие

Эта буд­дийская чув­стви­тель­ность, про­пи­ты­ва­ю­щая даже са­мые кро­ва­вые сце­ны, всё же не все­гда до­ста­точ­на, чтобы ожи­вить по­вест­во­ва­ние, ко­то­рое мо­жет по­ка­заться мед­лен­ным, раз­ме­рен­ным, од­но­об­раз­ным умам, вос­пи­тан­ным на за­пад­ной эсте­ти­ке. По­доб­ная звону ко­ло­кола Ги­о­на, по­ступь ска­за­ний раз­ме­рен­на, слиш­ком раз­ме­ренна да­же, и не­сколько мо­но­тон­на. Я со­жа­лею, что столь про­слав­лен­ные по­вест­во­ва­ния не на­шли равно про­слав­лен­ного по­эта, ко­то­рый за­кре­пил бы их на­ве­ки; что им не хва­тило Го­ме­ра, ко­то­рый при­дал бы им раз­но­об­ра­зие, гиб­кость, вечно вос­хи­ща­ю­щие.

Как от­ме­чает Жорж Бус­ке, го­ме­ров­ские ге­рои ча­сто имеют «стран­ные весёло­сти или сла­бо­сти, ко­то­рые поз­во­ляют нам ощу­тить их че­ло­веч­ность; ге­рои Тайра ни­ко­гда не пе­ре­стают быть услов­ными и хо­лод­ными». В то время как на­ив­ный гре­че­ский ска­зи­тель все­гда поз­во­ляет про­гля­ды­вать смут­ной и тон­кой улыбке за сло­ва­ми, «япон­ский рап­сод ни­ко­гда не остав­ляет эпи­че­ского тона и чо­пор­ной осанки». Там, «где зву­чит как фан­фара ра­дост­ная экс­пан­сия тру­ве­ра, здесь слы­шится лишь ме­лан­хо­ли­че­ский ак­цент опе­ча­лен­ного буд­ди­ста: «До­блест­ный муж [и он то­же] в конце кон­цов ру­шит­ся, не бо­лее и не ме­нее чем пыль на вет­ру»».

Чи­тать да­лее
  • 15 min
Mappemonde mettant en évidence le Vietnam.

Ким-Ван-Кьеу, или раскрытая вьетнамская душа

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Есть про­из­ве­де­ния, ко­то­рые не­сут в себе вкусы и устрем­ле­ния це­лой на­ции, «от рикши до выс­шего ман­да­ри­на, от улич­ной тор­говки до знат­нейшей дамы». Они оста­ются вечно мо­ло­дыми и ви­дят, как сме­ня­ются но­вые по­ко­ле­ния по­клон­ни­ков. Та­ков слу­чай Ким-Ван-Кьеу1От­верг­ну­тые фор­мы:
Kim, Ven, Kièou.
Le Conte de Kiêu (По­весть о Кье­у).
L’Histoire de Kieu (И­сто­рия Кье­у).
Le Roman de Kiều (Ро­ман о Кье­у).
Truyện Kiều.
Histoire de Thuy-Kiêu (И­сто­рия Тю­и-Кье­у).
Truyên Thuy-Kiêu.
Thuy-Kiêou (Тю­и-Кье­у).
L’Histoire de Kim Vân Kiều (И­сто­рия Ким Ван Кье­у).
Kim Vân Kiều truyện.
Nouvelle histoire de Kim, Vân et Kiều (Но­вая ис­то­рия Ким, Ван и Кье­у).
Kim Vân Kiều tân-truyện.
Le Cœur brisé, nouvelle version (Раз­би­тое серд­це, но­вая вер­си­я).
La Nouvelle Voix des cœurs brisés (Но­вый го­лос раз­би­тых сер­дец).
Nouveau chant du destin de malheur (Но­вая песнь злой судь­бы).
Nouveau chant d’une destinée malheureuse (Но­вая песнь не­счаст­ной судь­бы).
Nouveau chant de souffrance (Но­вая песнь стра­да­ни­я).
Voix nouvelle sur un thème éternel de souffrance (Но­вый го­лос на веч­ную тему стра­да­ни­я).
Nouvelle voix des entrailles déchirées (Но­вый го­лос рас­тер­зан­ных вну­трен­но­стей).
Nouveaux accents de la douleur (Но­вые ак­центы бо­ли).
Nouveaux accents de douleurs (Но­вые ак­центы бо­лей).
Les Nouveaux Accents déchirants (Но­вые раз­ди­ра­ю­щие ак­цен­ты).
Nouvelle version des entrailles brisées (Но­вая вер­сия раз­би­тых вну­трен­но­стей).
Đoạn-trường tân-thanh., по­эмы из бо­лее чем трёх ты­сяч сти­хов, ко­то­рые по­ка­зы­вают вьет­нам­скую душу во всей её утон­чён­но­сти, чи­стоте и са­мо­от­вер­жен­но­сти:

«Нужно за­та­ить ды­ха­ние, нужно сту­пать с осто­рож­но­стью, чтобы быть в со­сто­я­нии уло­вить кра­соту тек­ста, [на­столь­ко] он гра­ци­о­зен (dịu dàng), пре­ле­стен (thuỳ mị), ве­ли­че­ствен (tráng lệ), ве­ли­ко­ле­пен (huy hoàng).»

Durand, Maurice (éd.), Mélanges sur Nguyễn Du (Сбор­ник о Нгуен Зу), Paris: École française d’Extrême-Orient, 1966.

Ав­тор, Нгуен Зу (1765-1820)2От­верг­ну­тые фор­мы:
Nguyên Zou.
Nguyên-Zu.
Hguyen-Du.
Не пу­тать с:
Нгуен Зы (XVI век), чей Об­шир­ный сбор­ник чу­дес­ных ле­генд яв­ля­ется кри­ти­кой его вре­мени под по­кро­вом фан­та­сти­ки., оста­вил ре­пу­та­цию че­ло­века ме­лан­хо­лич­ного и мол­ча­ли­во­го, чьё упор­ное мол­ча­ние за­слу­жило ему этот вы­го­вор от им­пе­ра­то­ра: «В со­ве­тах вы должны го­во­рить и вы­ска­зы­вать своё мне­ние. За­чем так за­мы­каться в мол­ча­нии и от­ве­чать только да или нет?» Ман­да­рин про­тив своей во­ли, его сердце стре­ми­лось лишь к по­кою род­ных гор. Он до­шёл до то­го, что про­клял сам та­лант, ко­то­рый, воз­нося его к выс­шим долж­но­стям, от­да­лял его от са­мого се­бя, так что это стало фи­наль­ной мо­ра­лью его ше­де­вра: «Пусть те, кто на­делён та­лан­том, не гор­дятся своим та­лан­том! Слово “tài” [та­лант] риф­му­ется со сло­вом “tai” [не­сча­стье]». Вер­ный се­бе, он от­ка­зался от вся­кого ле­че­ния во время бо­лез­ни, ко­то­рая ока­за­лась для него ро­ко­вой, и, узнав, что тело его ко­че­не­ет, встре­тил эту но­вость со вздо­хом об­лег­че­ния. «Хорошо!» — про­шеп­тал он, и это слово было его по­след­ним.

Эпопея боли

По­эма про­сле­жи­вает тра­ги­че­скую судьбу Кьеу, де­вушки не­срав­нен­ной кра­соты и та­лан­та. В то время как си­я­ю­щее бу­ду­щее ка­жется ей обе­щан­ным ря­дом с её пер­вой лю­бо­вью, Ки­мом, судьба сту­чится в её дверь: чтобы спа­сти отца и брата от не­спра­вед­ли­вого об­ви­не­ния, она должна про­дать се­бя. То­гда для неё на­чи­на­ется пят­на­дца­ти­лет­нее стран­ствие, в те­че­ние ко­то­рого она бу­дет по­очерёдно слу­жан­кой, на­лож­ни­цей и про­сти­тут­кой, убе­гая от од­ного не­сча­стья, чтобы найти лишь худ­шее. Од­на­ко, по­добно ло­то­су, рас­цве­та­ю­щему на гря­зи, по­среди са­мой этой мер­зо­сти Кьеу со­хра­няет «чи­стый аро­мат сво­его из­на­чаль­ного бла­го­род­ства», ве­до­мая не­по­ко­ле­би­мым убе­жде­ни­ем:

«[…] если тяжёлая карма тя­го­теет над на­шей судь­бой, не бу­дем упре­кать небо и не бу­дем об­ви­нять его в не­спра­вед­ли­во­сти. Ко­рень до­бра пре­бы­вает в нас са­мих.»

Nguyễn, Du, Kim-Vân-Kiều (Ким-Ван-Кье­у), trad. du vietnamien par Xuân Phúc [Paul Schneider] et Xuân Viết [Nghiêm Xuân Việt], Paris: Gallimard/UNESCO, 1961.

Между переводом и творчеством

Именно во время по­соль­ства в Ки­тай Нгуен Зу об­на­ру­жил ро­ман, ко­то­рый дол­жен был вдох­но­вить его на со­зда­ние ше­де­вра. Из по­вест­во­ва­ния, ко­то­рое можно было бы счесть ба­наль­ным, он су­мел со­здать «бес­смерт­ную по­э­му, / Чьи стихи так слад­ки, что остав­ляют на гу­бах, / Ко­гда их про­пе­ли, ме­до­вый при­вкус»3Droin, Alfred, «Ly-Than-Thong» dans La Jonque victorieuse (По­бе­до­нос­ная джон­ка), Paris: E. Fasquelle, 1906.. Эта ки­тайская пре­ем­ствен­ность, од­на­ко, стала ябло­ком раздора для за­ро­жда­ю­щейся на­ци­о­наль­ной гор­до­сти. В бур­ные 1920-1930-е годы она во­ору­жила кри­тику са­мых не­при­ми­ри­мых на­ци­о­на­ли­стов, ру­по­ром ко­то­рых стал учё­ный Нго Дык Ке: «Thanh tâm tài nhân [и­с­точ­ник Ким-Ван-Кьеу] — всего лишь пре­зи­ра­е­мый в Ки­тае ро­ман, и вот те­перь Вьет­нам воз­во­дит его в ранг ка­но­ни­че­ской кни­ги, Биб­лии, это по­ис­тине ве­ли­кий по­зор».

В действи­тель­но­сти, это было бы по­добно упрёку Ла­фон­тену в под­ра­жа­нии Эзопу или Фед­ру; это было бы за­быть, что, по ту сто­рону за­им­ство­ва­ний из-за ру­бе­жа, здесь утвер­жда­ется су­ве­рен­ное во­пло­ще­ние на­ци­о­наль­ного ге­ния: «Песни се­лян на­учили меня го­вору джута и шел­ко­вицы / Плач и ры­да­ния в де­рев­нях на­по­ми­нают о войнах и тра­уре», пи­шет Нгуен Зу в дру­гой по­эме4Речь идёт о по­эме «День Чи­стой Яс­но­сти» («Thanh minh ngẫu hứng»). Празд­ник Чи­стой Яс­но­сти — это ко­гда се­мьи чест­вуют пред­ков, идя по де­ревне при­во­дить в по­ря­док их мо­ги­лы.. На про­тя­же­нии всей эпо­пеи про­сту­пает эта тре­пет­ная, ча­сто раз­ди­ра­ю­щая чув­стви­тель­ность по­эта, чьё сердце бьётся в уни­сон со стра­да­ни­я­ми, ко­то­рые смутно тлели в скром­ных мас­сах:

«Трост­ники при­жи­мали свои ров­ные вер­хушки под хрип­лым ды­ха­нием се­вер­ного вет­ра. Вся пе­чаль осен­него неба ка­за­лась пред­на­зна­чен­ной од­ному су­ще­ству [Кье­у]. Вдоль ноч­ных эта­пов, ко­гда свет па­дал с го­ло­во­кру­жи­тель­ного не­бо­свода и дали те­ря­лись в оке­ане ту­ма­на, лу­на, ко­то­рую она ви­де­ла, за­став­ляла её сты­диться своих клятв пе­ред ре­ками и го­ра­ми.»

Nguyễn, Du, Kim-Vân-Kiều (Ким-Ван-Кье­у), trad. du vietnamien par Xuân Phúc [Paul Schneider] et Xuân Viết [Nghiêm Xuân Việt], Paris: Gallimard/UNESCO, 1961.

Зеркало для народа

Судьба Ким-Ван-Кьеу была та­ко­ва, что он по­ки­нул об­ласть ли­те­ра­ту­ры, чтобы стать зер­ка­лом, в ко­то­ром узнаёт себя каж­дый вьет­на­мец. На­род­ная песня воз­вела его чте­ние в на­сто­я­щее ис­кус­ство жиз­ни, не­от­де­ли­мое от удо­воль­ствий муд­ре­ца: «Чтобы быть муж­чи­ной, нужно уметь иг­рать в “tổ tôm”5Вьет­нам­ская кар­точ­ная игра для пяти иг­ро­ков. Очень по­пу­ляр­ная в выс­шем об­ще­стве, она счи­та­ется тре­бу­ю­щей много па­мяти и про­ни­ца­тель­но­сти., пить юнь­нань­ский чай и де­кла­ми­ро­вать Кьеу» (Làm trai biết đánh tổ tôm, uống trà Mạn hảo, ngâm nôm Thúy Kiều). Суе­ве­рие даже овла­дело им, пре­вра­тив книгу в ора­кул: в мо­менты не­уве­рен­но­сти не­редко от­кры­вают её на­у­гад, чтобы ис­кать в пред­ста­вив­шихся сти­хах от­вет судь­бы. Так, от ка­би­нета учёного до са­мого скром­ного жи­лища по­эма су­мела стать не­за­ме­ни­мой. Именно учё­ному Фам Ку­иню мы обя­заны фор­му­лой, остав­шейся зна­ме­ни­той, ко­то­рая ре­зю­ми­рует это чув­ство:

«Чего нам бо­ять­ся, о чём должны мы бес­по­ко­ить­ся? Кьеу оста­нет­ся, наш язык оста­нет­ся; наш язык оста­нет­ся, наша страна со­хра­нит­ся.»

Thái, Bình, «De quelques aspects philosophiques et religieux du chef-d’œuvre de la littérature vietnamienne: le Kim-Vân-Kiều de Nguyễn Du» (О не­ко­то­рых фи­ло­соф­ских и ре­ли­ги­оз­ных ас­пек­тах ше­де­вра вьет­нам­ской ли­те­ра­ту­ры: Ким-Ван-Кьеу Нгуен Зу), Message d’Extrême-Orient, n° 1, 1971, p. 25-38; n° 2, 1971, p. 85-97.

Чи­тать да­лее
  • 16 min
Mappemonde mettant en évidence le Japon.

На полях грёз: Призраки Уэды Акинари

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Именно на по­лях ча­сто гнез­дятся са­мые са­мо­быт­ные ге­нии. Сын не­из­вест­ного отца и слиш­ком из­вест­ной ма­тери — кур­ти­занки из квар­тала удо­воль­ствий — Уэда Аки­нари (1734-1809)1От­верг­ну­тые фор­мы:
Аки­нари Оу­эда.
Уэда То­са­ку.
Уеда Аки­на­ри. ви­дел свою мать лишь од­на­жды, ко­гда уже был взрос­лым муж­чи­ной и про­слав­лен­ным пи­са­те­лем. Усы­но­влён­ный ку­пе­че­ской семьёй из Оса­ки, его су­ще­ство­ва­ние было от­ме­чено этим пер­во­род­ным по­зо­ром, ко­то­рый его враги не стес­ня­лись ис­поль­зо­вать про­тив не­го: «Мои враги го­во­рят обо мне: это дитя по­сто­я­лого дво­ра; что ещё ху­же, это ка­кой-то от­прыск пре­ста­ре­лого су­тенёра! На что я от­ве­чаю: […] в лю­бом слу­чае, я в своей горе един­ствен­ный ге­не­рал и не знаю себе рав­ных». К этому до­бав­ля­лось уве­чье паль­цев2Уве­чье, ко­то­рое он бу­дет но­сить как знак от­ли­чия, под­пи­сав свой ше­девр псев­до­ни­мом Сэнси Кид­зин, то есть Ка­лека с Де­фор­ми­ро­ван­ными Паль­ца­ми., ко­то­рое не поз­во­ляло ему до­стичь со­вер­шен­ства в кал­ли­гра­фии, па­ра­док­саль­ным об­ра­зом на­прав­ляя его, гор­дого юно­шу, мало склон­ного к тор­го­вле, к упор­ным ин­тел­лек­ту­аль­ным и ли­те­ра­тур­ным по­ис­кам. Из этой не­спо­кой­ной жиз­ни, из этой оголён­ной чув­стви­тель­но­сти ро­дится его ше­девр — Ска­за­ния до­ждя и луны (Ugetsu monogatari)3От­верг­ну­тые фор­мы:
Contes des mois de pluie (Ска­за­ния дожд­ли­вых ме­ся­цев).
Contes de la lune vague après la pluie (Ска­за­ния о ту­ман­ной луне по­сле до­ждя).
Contes de la lune et de la pluie (Ска­за­ния луны и до­ждя).
Contes de pluies et de lune (Ска­за­ния до­ждей и луны).
Contes de la lune des pluies (Ска­за­ния луны до­ждей).
Contes de lune et de pluie (Ска­за­ния луны и до­ждя).
Contes du clair de lune et de la pluie (Ска­за­ния лун­ного света и до­ждя).
Uegutsu monogatari..

Об источниках и грёзах

Опуб­ли­ко­ван­ные в 1776 го­ду, эти де­вять фан­та­сти­че­ских рас­ска­зов зна­ме­нуют по­во­рот­ный мо­мент в ли­те­ра­туре эпохи Эдо. Аки­на­ри, по­ры­вая с «рас­ска­зами о плы­ву­щем мире», лег­ко­мыс­лен­ным жан­ром, быв­шим то­гда в мо­де, от­кры­вает ма­неру ёмихон, или «книги для чте­ния», ко­то­рая на­це­лена на об­ра­зо­ван­ную пуб­ли­ку, пред­ла­гая ей про­стран­ство мечты и бег­ства от действи­тель­но­сти. Ори­ги­наль­ность его под­хода за­клю­ча­ется в ма­стер­ском син­тезе ки­тайских по­вест­во­ва­тель­ных тра­ди­ций и япон­ского ли­те­ра­тур­ного на­сле­дия. Хотя он обильно чер­пает из сбор­ни­ков фан­та­сти­че­ских рас­ска­зов ди­на­стий Мин и Цин, та­ких как Рас­сказы при свете свечи (Jiandeng xinhua), он ни­ко­гда не до­воль­ству­ется про­стым пе­ре­во­дом или раб­ской адап­та­ци­ей. Каж­дый рас­сказ пол­но­стью япо­ни­зи­ро­ван, пе­ре­несён в на­ци­о­наль­ные ис­то­ри­че­ские и гео­гра­фи­че­ские рамки и, глав­ное, пре­об­ражён уни­каль­ной ме­лан­хо­ли­ей.

К кон­ти­нен­таль­ным ис­точ­ни­кам Аки­нари с со­вер­шен­ным ис­кус­ством при­ме­ши­вает ре­ми­нис­цен­ции клас­си­че­ской ли­те­ра­туры своей стра­ны. Вли­я­ние те­атра но ощу­ща­ется по­всю­ду, не только в же­стах и фи­зио­но­миях — мсти­тель­ные ду­хи, при­зраки во­и­нов, обе­зу­мев­шие от лю­бви жен­щины — но и в са­мой ком­по­зи­ции рас­ска­зов, ко­то­рые ис­кусно вы­стра­и­вают от­стра­не­ние от мира и дра­ма­ти­че­ское раз­ви­тие вплоть до по­яв­ле­ния сверх­ъесте­ствен­но­го. Точно так же эле­гант­ная и цве­ти­стая проза (габун) яв­ля­ется тре­пет­ным по­свя­ще­нием зо­ло­тому веку эпохи Хэйан, и осо­бенно По­ве­сти о Гэн­дзи (Genji monogatari).

Призрачная человечность

Что по­ра­жает в Ска­за­ниях до­ждя и луны, так это то, что мир ду­хов ни­ко­гда не бы­вает пол­но­стью от­ре­зан от мира жи­вых. Далёкие от то­го, чтобы быть про­стыми чу­до­ви­ща­ми, при­зраки Аки­нари на­де­лены слож­ной лич­но­стью, ча­сто бо­лее бо­га­той и ори­ги­наль­ной, чем у лю­дей, ко­то­рых они при­хо­дят пре­сле­до­вать. Их по­яв­ле­ния мо­ти­ви­ро­ваны мощ­ными че­ло­ве­че­скими чув­ства­ми: вер­ность за гра­нью смер­ти, по­ру­ган­ная лю­бовь, по­жи­ра­ю­щая рев­ность или не­уга­си­мая не­на­висть. При­зрак ча­сто яв­ля­ется лишь про­дол­же­нием стра­сти, ко­то­рая не смогла уто­литься или успо­ко­иться в зем­ном ми­ре. Его го­лос, при­шед­ший из-за гро­ба, го­во­рит с нами с тре­вож­ной со­вре­мен­но­стью о нас са­мих.

Так об­стоит дело с Ми­я­гой, по­ки­ну­той же­ной, ко­то­рая в Доме в трост­ни­ках семь лет ждёт воз­вра­ще­ния му­жа, уехав­шего ис­кать сча­стья. Умер­шая от ис­то­ще­ния и го­ря, она яв­ля­ется ему в по­след­нюю ночь, прежде чем стать лишь мо­гиль­ным хол­мом, на ко­то­ром на­хо­дят это раз­ди­ра­ю­щее сти­хо­тво­ре­ние:

«Так это и бы­ло,
Я зна­ла, и всё же моё сердце
Уба­ю­ки­вало себя ил­лю­зи­я­ми:
В этом ми­ре, до сего дня,
Не­ужели та­кой была жизнь, ко­то­рую я про­жи­ла?»

Уэда Аки­на­ри. Contes de pluie et de lune (Ска­за­ния до­ждя и луны) (Ugetsu monogatari), пер. с япон­ского Рене Сиф­фе­ра. Па­риж: Гал­ли­мар, се­рия «Connaissance de l’Orient. Série japonaise» («­По­зна­ние Вос­то­ка. Япон­ская се­ри­я»), 1956.

Та­ким об­ра­зом, фан­та­сти­че­ское у Аки­нари — это не про­сто пру­жина ужа­са; это уве­ли­чи­тель­ное зер­кало ду­шев­ных мук. При­зраки при­хо­дят на­по­мнить жи­вым об их про­ступ­ках, о мо­раль­ных по­след­ствиях их по­ступ­ков. Месть об­ма­ну­той жены или вер­ность дру­га, ко­то­рый ли­шает себя жиз­ни, чтобы сдер­жать обе­ща­ние, — всё это притчи о силе обя­за­тельств и фа­таль­но­сти стра­стей.

Гравёр химер

Стиль Аки­на­ри, не­со­мнен­но, при­даёт про­из­ве­де­нию его дол­го­веч­ность. Он со­че­тает бла­го­род­ство клас­си­че­ского языка с чув­ством рит­ма, уна­сле­до­ван­ным от но, со­зда­вая осо­бую му­зы­ку, ко­то­рая за­во­ра­жи­вает чи­та­те­ля. Само на­зва­ние, Ugetsu, «дождь и луна», пе­ре­во­дит эту ча­ру­ю­щую ме­ло­дию в об­раз — об­раз лун­ного све­та, ко­то­рый за­ту­ма­ни­ва­ется под шё­пот мел­кого до­ждя, со­зда­вая иде­аль­ную об­ста­новку для про­яв­ле­ний сверх­ъесте­ствен­но­го, при­зрач­ный мир, где гра­ницы между сном и ре­аль­но­стью сти­ра­ют­ся.

Не­за­ви­си­мый ху­дож­ник, Аки­нари по­тра­тил по­чти де­сять лет на шли­фовку сво­его ше­де­вра, что сви­де­тель­ствует о важ­но­сти, ко­то­рую он ему при­да­вал. Ин­тел­лек­ту­аль­ная не­за­ви­си­мость, ко­то­рая также про­яви­лась в его ярост­ной по­ле­мике с дру­гим ве­ли­ким учё­ным сво­его вре­ме­ни, Мо­то­ори Но­ри­на­гой, на­ци­о­на­ли­стом до сво­его вре­ме­ни. В то время как по­след­ний воз­во­дил ро­до­вые мифы Япо­нии в «един­ствен­ную ис­тину», Аки­нари вы­сме­и­вал этот иде­ал, утвер­ждая, что «в лю­бой стране дух на­ции — это её зло­во­ние». Так, этот сын кур­ти­занки су­мел од­ной лишь си­лой сво­его ис­кус­ства утвер­диться как цен­траль­ная фи­гу­ра, «со­вер­шен­ный анар­хист»4Вы­ра­же­ние при­над­ле­жит Аль­фреду Жарри об Юбю, но оно могло бы, по сме­лой ана­ло­гии, оха­рак­те­ри­зо­вать дух пол­ной не­за­ви­си­мо­сти Аки­на­ри., ко­то­рый, иг­рая с услов­но­стя­ми, довёл фан­та­сти­че­ский рас­сказ до бес­пре­це­дент­ной сте­пени утон­чён­но­сти. Его осо­бен­но­сти, ко­то­рые тре­бо­вали осо­бого му­же­ства в япон­ском об­ще­стве, воз­во­див­шем кон­фор­мизм в выс­шую до­бро­де­тель, не могли не оча­ро­вать Ми­симу Юкио, ко­то­рый при­знаётся в Со­вре­мен­ная Япо­ния и са­му­райская этика (Ха­га­курэ ню­мон), что взял про­из­ве­де­ние Аки­нари с со­бой «во время бом­бар­ди­ро­вок» и вос­хи­щался прежде всего его «на­ме­рен­ным ана­хро­низ­мом». Ска­за­ния до­ждя и луны — это не про­сто ан­то­ло­гия жан­ра; это пе­ре­осмыс­лен­ный об­раз по­вест­во­ва­ния по-я­пон­ски, где чу­дес­ное и жут­кое со­пер­ни­чают с са­мой изыс­кан­ной по­э­зи­ей, остав­ляя чи­та­теля под не­про­хо­дя­щим оча­ро­ва­нием стран­ного и ве­ли­ко­леп­ного сна.

Чи­тать да­лее
  • 7 min
Mappemonde mettant en évidence l’Iran et la France.

Из Исфахана в Менильмонтан: Путь Али Эрфана

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Вос­ток с его тайнами и му­че­ни­ями все­гда пи­тал за­пад­ное во­об­ра­же­ние. Но что мы действи­тельно знаем о со­вре­мен­ной Пер­сии, об этой земле по­э­зии, став­шей те­ат­ром ре­во­лю­ции, ко­то­рая по­тря­сла ми­ро­вой по­ря­док? Именно окно в этот Иран, про­ни­зан­ный про­ти­во­ре­чи­я­ми, от­кры­вает нам твор­че­ство Али Эр­фа­на, пи­са­теля и ки­но­ре­жис­сёра1Кинорежиссёр: Один эпи­зод ил­лю­стри­рует пря­мые угро­зы, ко­то­рые на­ви­сли над ху­дож­ни­ком и уско­рили его из­гна­ние. Ко­гда его вто­рой фильм был по­ка­зан в Ира­не, ми­нистр куль­ту­ры, при­сут­ство­вав­ший в за­ле, за­явил в кон­це: «Един­ствен­ная бе­лая сте­на, на ко­то­рую ещё не про­лили кровь не­чи­стых, — это ки­но­экран. Если каз­нить этого пре­да­теля и этот экран ста­нет крас­ным, все ки­не­ма­то­гра­фи­сты поймут, что не­льзя иг­рать с ин­те­ре­сами му­суль­ман­ского на­рода»., ро­див­ше­гося в Ис­фа­хане в 1946 году и вы­ну­жден­ного жить в из­гна­нии во Фран­ции с 1981 го­да. Его про­из­ве­де­ния, на­пи­сан­ные на фран­цуз­ском язы­ке, ко­то­рый он сде­лал сво­им, яв­ля­ются прон­зи­тель­ным и ред­ким по тон­ко­сти сви­де­тель­ством о тра­ге­дии на­рода и уча­сти из­гнан­ни­ка.

Письмо как сопротивление

В его ис­кус­стве зон­ди­ро­ва­ния душ, тер­за­емых ти­ра­нией и аб­сурд­но­стью фа­на­тиз­ма, мно­гие ви­дят в Али Эр­фане до­стойного на­след­ника ве­ли­кого Са­дека Хе­да­ята2Са­дек Хе­даят: Отец со­вре­мен­ной иран­ской ли­те­ра­ту­ры, по­хо­ро­нен на клад­бище Пер-Ла­шез в Па­ри­же.. Его письмо по­гру­жает нас в су­ро­вый и бес­по­щад­ный мир, где ца­рит тер­рор «гал­лю­ци­ни­ру­ю­щей фи­ло­со­фии има­мов» — мир, на­селён­ный пре­сле­ду­е­мыми жен­щи­нами из Ma femme est une sainte (Моя жена — свя­та­я), угнетён­ными ху­дож­ни­ками из Le Dernier Poète du monde (По­след­ний поэт ми­ра), про­кля­тыми фи­гу­рами из Les Damnées du paradis (Про­кля­тые ра­я). По­всюду же­сто­кость, вар­вар­ство, мрак в ущерб до­бро­те, неж­но­сти, све­ту. И всё же он об­на­жает не столько эти по­ро­ки, сколько то­та­ли­тар­ное го­су­дар­ство, ко­то­рое их все по­ро­ждает и ко­то­рому для воз­ве­де­ния тре­бу­ется це­мент из тел. Этот же зло­ве­щий це­мент вновь по­яв­ля­ется в Sans ombre (Без те­ни), су­ро­вом сви­де­тель­стве об ира­но-и­рак­ской войне, ужа­са­ю­щем брат­ском клад­би­ще, ко­то­рое вы­пило саму кровь де­тей, от­прав­лен­ных ша­гать по ми­нам:

«При­каз был ясен: одна часть должна была пройти по ми­нам. […] около де­сятка до­бро­воль­цев уже под­ня­лись. Это было не­ве­ро­ят­но: они спо­койно про­дви­га­лись к хол­му. В тем­ноте я больше не раз­ли­чал их лиц, лишь те­ни, ко­то­рые мед­ленно ис­че­за­ли. […] Я услы­шал вто­рой, тре­тий, четвёр­тый, Боже мой, вплоть до по­след­него взры­ва; один за дру­гим, ино­гда два разом.»

Эр­фан, Али. Sans ombre (Без те­ни), Ла-Тур-д’Эг: Из­да­тель­ство де л’Об, се­рия «Regards croisés», 2017.

Если Али Эр­фан не имеет ра­до­сти ве­ры, то это его не­до­ста­ток, или ско­рее его не­сча­стье. Но это не­сча­стье имеет весьма серьёз­ную при­чи­ну, я имею в виду пре­ступ­ле­ния, ко­то­рые он ви­дел со­вер­шён­ными во имя ре­ли­гии, чьи за­по­веди были ис­ка­жены и от­вра­щены от их ис­тин­ного зна­че­ния, вера пре­вра­ти­лась в без­умие:

«Он без спешки от­крыл одну из тол­стых па­пок, вы­нул ли­сток, осмот­рел его и вдруг вос­клик­нул:

— За­прите эту жен­щину в джу­то­вый ме­шок и бро­сайте в неё кам­ни, пока она не сдох­нет как со­ба­ка. […]

И он про­дол­жал, по­вто­ряя тот же жест, рас­ка­чи­вая письмо то­го, кто от­пра­вился к Бо­гу, хва­тая дру­гое […]. Он вне­запно встал, стоя на сто­ле, и за­кри­чал как без­ум­ный:

— Пусть отец за­ду­шит сво­его сына соб­ствен­ными ру­ка­ми…»

Эр­фан, Али. Le Dernier Poète du monde (По­след­ний поэт ми­ра), пер. с пер­сид­ского ав­то­ром и Ми­шель Кри­сто­фа­ри, Ла-Тур-д’Эг: Из­да­тель­ство де л’Об, се­рия «L’Aube poche», 1990.

Об изгнании и памяти

Из­гна­ние — это ра­на, ко­то­рая ни­ко­гда пол­но­стью не за­кры­ва­ет­ся. В Adieu Ménilmontant (Про­щай, Ме­ниль­мон­тан) Али Эр­фан на время остав­ляет свою род­ную Пер­сию, чтобы рас­ска­зать нам о Фран­ции, своей при­ю­тив­шей его зем­ле. Ро­ман — это дань ува­же­ния улице Ме­ниль­мон­тан, этому кос­мо­по­ли­тич­ному квар­талу Па­ри­жа, где он жил и ра­бо­тал фо­то­гра­фом. Это неж­ная и по­рой же­сто­кая хро­ника жизни «за­блуд­ших мира», этих па­рий жиз­ни, ко­то­рые, как и он, ока­за­лись в этом убе­жи­ще. Од­нако даже во Фран­ции Иран ни­ко­гда не бы­вает да­ле­ко. За­па­хи, зву­ки, лица — всё на­по­ми­нает о по­те­рян­ном Вос­то­ке. Па­мять, ко­то­рая, чтобы бо­роться с за­бве­ни­ем, от­би­рает из про­шлого наи­бо­лее яр­кие чер­ты.

Каж­дый раз, ко­гда он берётся пи­сать, Али Эр­фан ищет время своей ран­ней юно­сти. Он вку­шает экс­таз вос­по­ми­на­ния, удо­воль­ствие от об­ре­те­ния по­те­рян­ных и за­бы­тых ве­щей в род­ном язы­ке. И по­скольку эта об­ретён­ная па­мять не рас­ска­зы­вает точно то, что про­изо­шло, именно она яв­ля­ется на­сто­я­щим пи­са­те­лем; а Али Эр­фан — её пер­вый чи­та­тель:

«Те­перь я знаю его язык [фран­цуз­ский]. Но я не хочу го­во­рить. […] Ма­дам го­во­рит: “Мой до­ро­гой, ска­жи: жас­мин”. Я не хо­чу. Я хочу про­из­не­сти имя цвет­ка, ко­то­рый был в на­шем до­ме. Как он на­зы­вал­ся? По­чему я не по­мню? Этот боль­шой цве­ток, ко­то­рый рос в углу дво­ра. Ко­то­рый под­ни­мал­ся, ко­то­рый вил­ся. Он взби­рался над две­рью на­шего дома и сви­сал на ули­цу. […] Как он на­зы­вал­ся? Он хо­рошо пах. Ма­дам снова го­во­рит: “Ска­жи, мой до­ро­гой”. А я пла­чу, я пла­чу…»

Эр­фан, Али. Le Dernier Poète du monde (По­след­ний поэт ми­ра), пер. с пер­сид­ского ав­то­ром и Ми­шель Кри­сто­фа­ри, Ла-Тур-д’Эг: Из­да­тель­ство де л’Об, се­рия «L’Aube poche», 1990.

Твор­че­ство Али Эр­фа­на, од­но­вре­менно един­ствен­ное и уни­вер­саль­ное, по­гру­жает нас в гне­ту­щий Вос­ток, где тяж­ким гру­зом ле­жит свин­цо­вая ман­тия щу­паль­це­вид­ной те­окра­тии. Ко­неч­но, можно было бы опа­сать­ся, что пи­са­тель-из­гнан­ник слу­жит, во­преки са­мому се­бе, лишь для под­питки клише « за­пад­ной исла­мо­фо­бии » — те­зис, ле­жа­щий в основе ра­боты Хес­сама Но­грехчи «Яв­ля­ется ли ли­те­ра­тура из­гна­ния ма­лой ли­те­ра­ту­рой?». Но тот, кто ви­дел бы только эту сто­рону ве­щей, упу­стил бы глав­ное. Ис­по­кон ве­ков пер­сид­ская душа чер­пает свою силу из вы­рван­но­сти с кор­нем, де­лая из раз­луки ис­точ­ник своей чи­стейшей пес­ни. Та­ков урок флейты Ру­ми, чья вне­вре­мен­ная му­зыка ро­жда­ется из стеб­ля, вы­рван­ного из род­ных ка­мы­шей: « Слу­шай, как трост­ни­ко­вая флейта рас­ска­зы­вает ис­то­рию; она се­тует на раз­лу­ку: “С тех пор как меня сре­зали в ка­мы­шах, мой плач за­став­ляет сто­нать муж­чину и жен­щи­ну” ». Го­лос Али Эр­фа­на, как го­лос этой флейты, зву­чит не вопреки тре­щи­не, а именно благодаря ей, пре­вра­щая же­сто­кость утраты в прон­зи­тель­ную ме­ло­пею.

Чи­тать да­лее
  • 9 min
Mappemonde mettant en évidence le Sénégal, la France, le Cameroun et la Guinée.

Coups de pilon Давида Диопа, или Слово, ставшее плотью и гневом

Пе­ре­ве­дено с фран­цуз­ского •

Твор­че­ство Да­вида Ди­опа (1927-1960)1От­верг­ну­тые фор­мы:
Да­вид Ман­десси Ди­оп.
Да­вид Леон Ман­десси Ди­оп.
Да­вид Диоп Мен­дес­си.
Да­вид Мам­бесси Ди­оп.
Не пу­тать с:
Да­ви­дом Ди­о­пом (1966-…), пи­са­те­лем и пре­по­да­ва­те­лем уни­вер­си­те­та, ла­у­ре­а­том пре­мии Гон­ку­ров ли­це­и­стов в 2018 году за ро­ман Frère d’âme («Брат по ду­ше»)., столь же крат­кое, сколь и осле­пи­тель­ное, оста­ется од­ним из са­мых по­тря­са­ю­щих сви­де­тельств по­э­зии во­ин­ству­ю­щего не­гри­тю­да. Его един­ствен­ный сбор­ник, Coups de pilon («У­дары пе­стом», 1956), зву­чит с не­осла­бе­ва­ю­щей си­лой, мо­ло­том бьет по со­зна­нию и вос­пе­вает не­по­ко­ле­би­мую на­де­жду Аф­ри­ки, под­няв­шейся с ко­лен. Ро­див­шийся в Бордо от от­ца-се­не­гальца и ма­те­ри-ка­ме­рун­ки, Диоп по­зна­вал Аф­рику не столько че­рез опыт дли­тель­ного пре­бы­ва­ния там, сколько че­рез грезы и на­сле­дие, что ни­сколько не ума­ляет мощи сло­ва, су­мев­шего стать эхом стра­да­ний и вос­ста­ний це­лого кон­ти­нен­та.

Поэзия восстания

По­э­зия Ди­опа — это прежде всего крик. Крик от­каза пе­ред ли­цом ко­ло­ни­аль­ной не­спра­вед­ли­во­сти, крик боли пе­ред уни­же­нием сво­его на­ро­да. В пря­мом сти­ле, ли­шен­ном вся­ких из­лиш­них укра­ше­ний, поэт об­ру­ши­вает свои ис­тины как «у­дары пе­стом», пред­на­зна­чен­ные, по его соб­ствен­ным сло­вам, «про­бить ба­ра­бан­ные пе­ре­понки тех, кто не хо­чет слы­шать, и хлест­нуть, как удары кну­та, по эго­изму и кон­фор­мизму уста­нов­лен­ного по­рядка». Каж­дое сти­хо­тво­ре­ние — это об­ви­ни­тель­ный акт, под­во­дя­щий кро­ва­вый итог опе­кун­ской эпо­хи. Так, в «Стер­вят­ни­ках» он об­ли­чает ли­це­ме­рие ци­ви­ли­за­тор­ской мис­сии:

«В то время
Вы­кри­ками о ци­ви­ли­за­ции
Свя­той во­дой на при­ру­чен­ные лбы
Стер­вят­ники стро­или в тени своих ког­тей
Кро­ва­вый па­мят­ник опе­кун­ской эры.»

Diop, David, Coups de pilon («У­дары пе­стом»), Па­риж: Présence africaine, 1973.

На­си­лие вез­де­суще не только в те­ма­ти­ке, но и в са­мом ритме фра­зы, трез­вой и острой, как лез­вие. Зна­ме­ни­тое и ла­ко­нич­ное сти­хо­тво­ре­ние «Время му­че­ни­че­ства» яв­ля­ется са­мой прон­зи­тель­ной ил­лю­стра­цией этого — на­сто­я­щая ли­та­ния ли­ше­ния соб­ствен­но­сти и ко­ло­ни­аль­ного пре­ступ­ле­ния: «Бе­лый убил мо­его отца / Ибо мой отец был горд / Бе­лый из­на­си­ло­вал мою мать / Ибо моя мать была пре­красна». Эти стихи без при­крас, при­да­ю­щие тек­сту его удар­ную си­лу, могли оза­да­чить не­ко­то­рых кри­ти­ков. Сана Ка­мара ви­дит в них, на­при­мер, «про­стоту сти­ля, гра­ни­ча­щую с бед­но­стью, даже если поэт пы­та­ется пле­нить нас иро­нией со­бы­тий». Од­нако именно в этой эко­но­мии сред­ств, в этом от­казе от ис­кус­ствен­но­сти же­сто­кость вы­ска­зы­ва­ния до­сти­гает сво­его апо­гея.

Африка в сердце слова

Если вос­ста­ние — дви­га­тель его пись­ма, то Аф­рика — его ду­ша. Она — та иде­а­ли­зи­ро­ван­ная зем­ля-мать, уви­ден­ная сквозь призму но­сталь­гии и меч­ты. На­чаль­ное об­ра­ще­ние сти­хо­тво­ре­ния «А­ф­ри­ка» — «Аф­ри­ка, моя Аф­рика» — это де­кла­ра­ция при­над­леж­но­сти и род­ства. Эту Аф­рику он при­зна­ется «ни­ко­гда не знав­шим», но его взгляд «по­лон твоей крови». Она по­оче­редно лю­бя­щая и оскорб­лен­ная мать, тан­цов­щица с те­лом из «чер­ного перца» и лю­би­мая жен­щи­на, Рама Кам, чья чув­ствен­ная кра­сота — это про­слав­ле­ние всей ра­сы.

Именно в этой во­об­ра­жа­е­мой Аф­рике поэт чер­пает силу на­де­жды. На от­ча­я­ние, ко­то­рое вну­шает ему «спи­на, что сги­ба­ется / И ло­жится под тя­же­стью сми­ре­ния», от­ве­чает про­ро­че­ский го­лос:

«Пыл­кий сын, это креп­кое и мо­ло­дое де­рево
Это де­рево там
Ве­ли­ко­лепно оди­но­кое среди бе­лых и увяд­ших цве­тов
Это Аф­ри­ка, твоя Аф­ри­ка, что про­рас­тает
Что про­рас­тает тер­пе­ли­во, упорно
И чьи плоды ма­ло-по­малу об­ре­тают
Горь­кий вкус сво­бо­ды.»

Diop, David, Coups de pilon («У­дары пе­стом»), Па­риж: Présence africaine, 1973.

Воинствующий гуманизм

Сво­дить твор­че­ство Ди­опа к «ан­ти­ра­сист­скому ра­сизму»2Sartre, Jean-Paul, « Orphée noir » («Чер­ный Ор­фей»), пре­ди­сло­вие к l’Anthologie de la nouvelle poésie nègre et malgache de langue française («Ан­то­ло­гии но­вой не­гри­тян­ской и маль­гаш­ской по­э­зии на фран­цуз­ском язы­ке») Л. С. Сен­го­ра, Па­риж: Presses universitaires de France, 1948., ис­поль­зуя фор­мулу Сар­тра, озна­чало бы не при­зна­вать его уни­вер­саль­ное зна­че­ние. Если осу­жде­ние угне­те­ния чер­ного че­ло­века яв­ля­ется от­прав­ной точ­кой, борьба Ди­опа охва­ты­вает всех про­кля­тых зем­ли. Его по­э­зия — это клич, под­ни­ма­ю­щийся «от Аф­рики до Аме­рик», и его со­ли­дар­ность рас­про­стра­ня­ется на «до­кера из Су­эца и кули из Ха­ноя», на «вьет­нам­ца, ле­жа­щего в ри­со­вом поле» и «ка­торж­ника из Кон­го, брата лин­че­ван­ного в Ат­ланте».

Это брат­ство в стра­да­нии и борьбе — знак глу­бо­кого гу­ма­низ­ма. Поэт не до­воль­ству­ется про­кля­ти­я­ми, он при­зы­вает к кол­лек­тив­ному действию, к еди­но­душ­ному от­ка­зу, во­пло­щен­ному в фи­наль­ном при­зыве «Вы­зова си­ле»: «Под­ни­мись и кри­чи: НЕТ!». Ибо, в ко­неч­ном сче­те, за пре­де­лами на­си­лия сло­ва, песнь Да­вида Ди­опа «ве­дома только лю­бо­вью», лю­бо­вью к сво­бод­ной Аф­рике в лоне при­ми­рен­ного че­ло­ве­че­ства.

Твор­че­ство Да­вида Ди­о­па, ско­шен­ное в са­мом рас­цвете тра­ги­че­ской смер­тью, ли­шив­шей нас его бу­ду­щих ру­ко­пи­сей, со­хра­няет жгу­чую ак­ту­аль­ность. Лео­польд Се­дар Сен­гор, его быв­ший учи­тель, на­де­ял­ся, что с воз­рас­том поэт бу­дет «ста­но­виться бо­лее че­ло­веч­ным». Можно утвер­ждать, что этот гу­ма­низм уже был в сердце его вос­ста­ния. Coups de pilon («У­дары пе­стом») оста­ется важ­нейшим тек­стом, клас­си­че­ским про­из­ве­де­нием аф­ри­кан­ской по­э­зии, на­пут­ствием для всей мо­ло­де­жи, жа­жду­щей спра­вед­ли­во­сти и сво­бо­ды.

«Это уже много для про­из­ве­де­ния в об­щем-то до­вольно огра­ни­чен­но­го, для пер­вого и — увы — по­след­него тво­ре­ния. Но есть тек­сты, ко­то­рые идут к сути ве­щей и го­во­рят со всем су­ще­ством. Ли­ри­че­ская, сен­ти­мен­таль­ная, вы­ра­же­ние лич­ного тре­бо­ва­ния и лич­ного гне­ва, эта по­э­зия, «се­рьезно бро­шен­ная на штурм хи­мер» […], действи­тельно из тех, ко­то­рые веч­но, пе­ре­фра­зи­руя Се­зе­ра, бу­дут бро­сать вы­зов «ла­кеям по­ряд­ка» [то есть аген­там ре­прес­сий], из тех, ко­то­рые […] все­гда упорно бу­дут на­по­ми­нать, что «дело че­ло­века только на­ча­лось», что сча­стье все­гда нужно за­во­е­вы­вать, бо­лее пре­крас­ное и бо­лее силь­ное.»

Société africaine de culture (ред.), David Diop, 1927-1960 : témoignages, études («Да­вид Ди­оп, 1927-1960: сви­де­тель­ства, ис­сле­до­ва­ни­я»), Па­риж: Présence africaine, 1983.

Чи­тать да­лее
  • 6 min